Оливер Сакс | Музыкофилия: Сказки о музыке и о мозге

musicofПеревод: Алексей Поляринов
Редактирование: Маргарита Савченко
Музыка может перенести нас в высоты или глубины эмоции. Она может убедить нас купить что-либо, или напомнить нам о нашей первой любви. Она может вытянуть нас из депрессии, когда уже ничто не способно этого сделать. Она может заставить нас танцевать в нужном ритме. Но власть музыки идет распространяется гораздо, гораздо шире. В действительности, музыка воздействует на большее количество областей нашего мозга, чем язык, люди – это музыкальная разновидность.
Сострадательные, неотразимые рассказы Оливера Сэкса о людях, изо всех сил пытающихся приспособиться к различным неврологическим условиям, существенно изменили наше мнение о собственном мозге и человеческом опыте. В Музыкофилии он исследует возможности музыки через отдельные ситуации с пациентами, музыкантами и обычными людьми — от человека, пораженного молнией и внезапно решившим стать пианистом в возрасте сорока двух лет, до группы детей с синдромом Уильямса, которые гипермузыкальны с рождения; от людей с «амузией», для которых симфония – лишь грохот горшков и кастрюль до человека, память которого способна хранить лишь семь секунд, во всем кроме музыки.
Музыка является непреодолимой, преследующей, и незабываемой, и в Музыкофилии, Оливер Сакс говорит нам почему.
_____________________________
Другие произведения Оливера Сакса:
Глаз разума
Человек, который принял жену за шляпу, и другие истории из врачебной практики

Вступление

Как невероятно странна эта штуковина – зрелище всего нашего вида, миллиардов существ! – занятых проигрыванием и прослушиванием отрывков тональных последовательностей, бессмысленных с точки зрения чистого разума; существ, посвящающих значительную часть жизни необъяснимой страсти к тому, что принято называть «музыкой».
Это было одним из странных свойств землян, поставивших в тупик высокоорганизованных, мозговитых пришельцев с другой планеты – Оверлордов – в романе Артура Кларка «Конец Детства». Страсть к узнаванию нового приводит Оверлордов на планету Земля, где они попадают на концерт. Внеземные существа внимательно прослушивают всю программу и в конце вежливо поздравляют композитора с очевидным успехом, выразив почтение его «выдающейся гениальности» – в то же время между собой они находят эту хреновину абсолютно непригодной для восприятия разумом. Они не могут понять, что происходит внутри человеческих существ, когда те слушают музыку, потому что в самих Оверлордах совершенно ничего не происходит. Музыка чужда их биологическому виду.
Не трудно представить себе, о чём рассуждают Оверлорды, возвращаясь домой в своих летающих тарелках: «Надо признать, что эта так называемая «музыка» в каком-то смысле затрагивает процессы, существенные для человеческих жизней, в то же время, «музыка» лишена каких бы то ни было концепций, она не содержит реальных предложений, не связана с визуализацией, не имеет отношения к какой-либо символике и не является языком. У неё нет никаких средств выражения конкретной идеи. И никакой связи с явлениями физического мира».
Изредка можно встретить представителей человеческого рода, которые, на подобие Оверлордов, не обладают аппаратом, способным оценивать последовательности тонов – мелодии. Но для подавляющего большинства людей музыка является огромной притягятельной силой, вне зависимости от нашего музыкального образования и личных музыкальных способностей. Эта тяга к музыке – «музыкофилия» – проявляет себя с раннего детства, она свойственна самым различным культурам, и корни этого явления наверняка уходят ко временам нашего возникновения как биологического вида. Конкретное восприятие музыки может формироваться воспитавшей нас культурой и особенностями личного жизненного опыта, а также сильными и слабыми сторонами наших индивидуальных способностей, но невозможно отрицать, что необходимость в музыке лежит глубоко в самой природе человеческой натуры. Это внутренняя особенность нашего вида, то, что E. O. Wilson называет «биофилией» – потребность чувствовать себя частью живой природы. (Возможно, музыкофилия является частью биофилии, поскольку музыка ощущается нами как некая часть живого мира).
Птичье пение имеет определённый практический смысл (привлечение противоположного пола, агрессия или заявка на владение территорией), оно имеет ограниченную структуру и в значительной степени жёстко зафиксировано в нервной системе данного вида (хотя и существуют некоторые виды певчих птиц, умеющих копировать другие виды, импровизировать или даже петь дуэтом). Природа человеческой приверженности музыке гораздо труднее поддаётся объяснению. Дарвин был этим озадачен этим явлением. Работая над книгой «Происхождение Человека», он писал: «Ни удовольствие, ни способность к произведению последовательности музыкальных звуков не являются условиями, в какой-либо мере полезными для человека… их следует отнести к числу наиболее таинственных свойств, дарованных нашему виду». Уже в наше время Steven Pinker писал о музыке как о «сырном тортике для слуха»; он спрашивал: «Какой пользой можно объяснить трату времени на воспроизведение музыкальных шумов?… С точки зрения биологических причин и поведенческих эффектов следует признать полную бесполезность музыки. Она могла бы начисто исчезнуть из опыта нашего биологического вида, и вся остальная жизнь его никоим образом не изменилась бы.» Сам Пинкер очень музыкален, так что его личная жизнь наверняка понесла бы потерю, если из неё забрать музыку, но как учёный он не верит, что музыка (или любые другие формы искусств) имеет какое-нибудь отношение к эволюционному приспособлению человеческого вида. В статье 2007 года он писал: «…многие из искусств не обладают никакой функциональностью, связанной с приспособляемостью вида. Возможно, они являются вторичными продуктами других функций: мотивационные системы дают нам ощущение удовольствия, когда мы воспринимаем сигналы, коррелирующие с адаптационными механизмами (ощущением безопасности, секса, самоценности или пребывания в информационно-насыщенной среде) и способствующие восприятию более чистых сигналов такого рода и в концентрированных дозах».
Пинкер (и другие) считают, что наши музыкальные способности – по крайней мере, многие из них – оказываются возможными благодаря использованию, рекрутированию, включению в действие систем мозговых связей, которые уже были развиты для других целей. Это якобы подтверждается и тем фактом, что в мозгу не существует отдельного «музыкального центра» – музыкальным восприятием, повидимому, занимаются десятки разнообразных нейронных сетей, расположенных в разных частях мозга. Stephen Jay Gould, который первым рассмотрел вопросы, связанные с неадаптивными изменениями мозга, говорит об «экзаптациях», а не адаптациях, и приводит музыку в качестве очевидного примера такой экзаптации. (William James наверное имел в виду нечто подобное, когда писал о нашей восприимчивости к музыке и прочим аспектам «эстетической, моральной и интеллектуальной сторон жизни» как о вещах, пробравшихся в наш мозг по «лестнице с чёрного хода»).
Как бы то ни было – являются ли потребности и восприимчивость к музыке жёстко встроенными в наш мозг или представляют собой вторичный продукт других мозговых связей – невозможно отрицать, что музыка остаётся фундаментальной потребностью человеческих существ.
Мы не в меньшей степени музыкальный вид, чем лингвистический. Это проявляется во множестве разнообразных форм. Все мы (за очень немногоми исключениями) умеем распознавать музыку, выделять тона, тембр, высоту звука, воспринимать мелодические последовательности, гармонию и – наверняка, проще всего, – ритм. Мы умеем интегрировать все эти музыкальные характеристики и конструировать музыкальные образы с использованием множества разных участков мозга. Вдобавок к этому, подобная бессознательная структурная способность мозга часто сопровождается интенсивной, глубокой эмоциональной реакцией на музыку. «Невыразимые глубины музыки, – писал Шопенгауэр, – так же просто воспринять, как и невозможно объяснить, потому что музыка воспроизводит все эмоции нашей глубинной сущности, но без всякой связи с реальностью и без свойственной реальности боли… Музыка выражает квинтэссенцию жизни и эмоциональное отражение её событий, без привлечения самих реалий».
Слушание музыки включает не только механизмы восприятия звука и центры эмоций, но и моторные центры мозга, ответственные за движения тела и работу мышц. «Мы слушаем музыку нашими мускулами», – писал Ницше. Мы непроизвольно держим счёт музыкальных фраз, даже тогда, когда не концентрируемся на звуках музыки, а наши лица и позы отражают развитие мелодии и ритма, так же как мысли и чувства, вызываемые звучащей музыкой.
Многие из перечисленных механизмов восприятия музыки имеют место даже в тех случаях, когда музыка только «звучит в мозгу»: проигрывание мелодии в воображении даже не очень музыкально одарённых людей зачастую достаточно точно соответствует рисунку и ритму, и даже тональности и темпу оригинального музыкального отрывка. Это возможно благодаря чрезвычайно развитой музыкальной памяти человеческого мозга, ведь многое из услышанного даже в раннем детстве оказывается как бы выгравированным в нашем мозгу до конца жизни. Наши органы слуха и нервная система предельно настроены на восприятие и запоминание музыки.
Как многое зависит от внутренних характеристик самой музыки – её сложности, временных и сонарных характеристик, ритмического напора, мелодических последовательностей и повторов или таинственных «эмоциональности и воли» – и как много зависит от резонанса, синхронизаций, осцилляций и взаимовозбуждений в бесконечно сложном многослойном пироге нейронных цепочек, ответственных за переработку звуковых сигналов и их воспроизведение, – этого мы пока не знаем.
К сожалению, эта восхитительная машинка – сверхразвитая и сверхсложная – подвержена разнообразным искажениям, излишкам и поломкам. Умение воспринимать (и проигрывать в уме) музыку может быть повреждено из-за разнообразных дефектов мозга. Известно много форм «дисмузыкальности» – amusia. Музыкальное воображение может вдруг стать избыточным, неконтролируемым; иногда это приводит к бесконечному повторению цепких музыкальных фраз и даже к музыкальным галлюцинациям. У некоторых людей музыка способна вызывать припадки судорог. Существуют болезни мозга, способные разрушить искусство профессиональных музыкантов. В отдельных случаях оказывается нарушенным соответствие между интеллектуальной и эмоциональной сторонами музыки: некоторые люди способны воспринимать музыку, но она оставляет их равнодушными, в то время как в других музыка вызывает очень сильные чувства, даже катарсис, но смысл того, что они слушают, остаётся для них недоступным. Некоторые люди – их на удивление много, – могут, слушая музыку, «видеть цвет» или «ощущать вкус» или «запах» или «осязать» музыкальные фразы и образы, хотя способность к подобному синтезированию скорее следует отнести к дару, чем к симптому какого-либо повреждения мозга.
William James говорил о том, что мы «настроены на музыку», и что хотя музыка влияет на всех нас – успокаивая или наоборот, оживляя нас, принося нам облегчение, позволяя собраться для работы и синхронизировать наши действия, – она может быть особенно мощным терапевтическим средством для пациентов, страдающих разнообразными нервными заболеваниями. Такие люди могут демонстрировать сильнейшую реакцию на музыку (иногда – только на неё!) Некоторые из них больны мозговыми расстройствами – в результате удара, альцхаймеровского или других видов слабоумия. Другие страдают от конкретных синдромов, связанных с дефектами кортекса, – потерей двигательных функций, речи, амнезией или синдромами фронтальной области мозга. Некоторые впали в детство или страдают аутизмом или болезнью Паркинсона и прочими расстройствами моторных функций. Эти и многие другие заболевания потенциально могут быть облегчены с помощью музыкальной терапии, позволяющей вызвать ответ больного на музыкальный возбудитель.
Мысль о том, чтобы продумать и написать книгу о музыке впервые пришла ко мне в 1966 году. Тогда я впервые познакомился с сильнейшим эффектом, вызываемым музыкой в людях, больных болезнью Паркинсона. Трудно представить, как часто с тех пор музыка вторгалась в моё сознание, требуя внимания врача к её воздействию на функионирование человеческого мозга, более того – на самую жизнь людей.
Музыка – всегда первое слово, которое я разыскиваю в оглавлениях специальных книг по физиологии и функциям нервной системы. Но до 1977 года редко можно было найти даже упоминание этого предмета – до публикации книги «Музыка и Мозг», Macdonald Critchley & R. A. Henson, содержавшей множество исторических свидетельств и клинических результатов. Одна из причин сравнительно малого клинического опыта в этой области состоит в том, что врачи очень редко расспрашивают своих пациентов о проблемах с восприятием музыки (в отличие, скажем, от стандартных вопросов, связанных с лигвистическими функциями мозга). Другая причина заключается в том, что невропатологи любят всё объяснять известными их науке причинными механизмами заболеваний, в то время, как до 1980 года не было практически никаких исследований о связи музыки с деятельностью высшей нервной системы. Всё это коренным образом изменилось в течение последних двух десятилетий, когда нейробиология освоила новые технологии, позволяющие наблюдать за изменениями в живом мозгу в то время, как человек слушает или сочиняет музыку или просто представляет её себе. Уже накоплено и быстро растёт огромный объём работ, освещающих механизмы восприятия музыки, а также объясняющих, как музыка связана со странными и редкими заболеваниями мозга. Это, конечно, создаёт базу для новых удивительных открытий, но врачу стоит не забывать, что искусство наблюдения больных может быть утеряно, если основываться лишь на томах исследований, игнорируя особенности индивидуального поведения конкретного пациента.
Необходимы и данные, добытые в результате использования новейших технологий, и искусство лечащего врача. А главное – это умение слушать человека и пытаться представить себе, что и как он испытывает, когда звучит музыка – именно эти истории и легли в основу моей книги.

Часть первая.
Одержимость музыкой.

Глава 1.
Гром среди ясного неба. Внезапная музыкофилия.

Тони Цикория, 42 года, подтянутый и крепкий, в колледже был игроком основного состава футбольной команды, потом сделал неплохую карьеру хирурга-ортопеда в небольшом городке в пригороде Нью-Йорка. Он приехал в дом у озера, вся семья должна была собраться здесь этим вечером. Погода была приятная и прохладная, но он заметил тучи вдалеке; похоже, приближался дождь.
Он вышел из дома и направился к телефонной будке, чтобы позвонить матери (на дворе был 1994-й, эпоха мобильных телефонов тогда еще не наступила). Он до сих пор в мельчайших подробностях помнит все, что случилось дальше: «Я говорил с мамой по телефону. Где-то вдали шумел дождь и раздавались раскаты грома. Мама повесила трубку. Я стоял рядом с телефонной будкой, когда в меня ударила молния. Вспышка вырвалась из телефона и ударила меня в лицо. Дальше, я помню это ощущение – меня словно отбросило назад».
Потом – Тони, казалось, заколебался, прежде чем продолжить свой рассказ: «Я летел вперед. Я был растерян. Я огляделся и увидел свое собственное тело на земле. И я увидел женщину – она стояла рядом с будкой и ждала своей очереди, пока я говорил по телефону – теперь она сидела на мне и оказывала первую помощь. Я словно плыл вверх по лестнице – я был в полном сознании. Я увидел своих детей и понял, что все у них будет хорошо. А потом – этот свет, голубовато-белый… и беспредельное ощущение покоя. Вся жизнь – ее высшие и низшие точки – мелькала у меня перед глазами. И никаких эмоций… чистая мысль, чистый восторг. Я чувствовал, что ускоряюсь и поднимаюсь вверх… я сам был и скорость и направление. И я сказал себе: «Это – самое потрясающее чувство на свете», а потом – БАМ! И я вернулся».
Доктор Цикория понял, что вернулся в свое тело, потому что почувствовал боль – боль от ожогов на лице и на левой ступне, там, где электрический разряд вошел в его тело и там, где покинул его. И он понял: «только тело чувствует боль». Он хотел вернуться назад, хотел сказать женщине, чтобы она перестала помогать, оставила его в покое; но было поздно – он уже дышал. Через минуту или две он почувствовал, что может говорить, и он сказал: «все нормально, я доктор». Женщина (так уж вышло, что она работала медсестрой в отделении интенсивной терапии) ответила: «минуту назад вы не были доктором, вы были мертвы».
Приехали полицейские, они хотели вызвать скорую, но Цикория отказался. Он бредил. Его доставили домой («мне казалось, что мы добирались туда несколько часов»), и уже оттуда он позвонил своему кардиологу. Кардиолог полагал, что Цикория пережил краткую остановку сердца, но по результатам ЭКГ (*электрокардиографии*) не удалось выявить никаких отклонений. «После такого ты либо жив, либо мертв», – заметил кардиолог. Он считал, что последствия этого странного инцидента вряд ли скажутся на здоровье и дальнейшей жизни доктора Цикория.
Цикория так же посетил невролога – он стал медлителен (что для него нехарактерно), у него начались проблемы с памятью. Он стал забывать имена – имена хорошо знакомых людей. Он прошел неврологическое обследование. Ни ЭЭГ (Электроэнцефалограмма), ни МРТ (Магнитно-резонансная томография) снова не выявили никаких отклонений от нормы.
Через пару недель, восстановив силы, доктор Цикория вернулся к работе. У него все еще возникали проблемы с памятью – иногда он не мог вспомнить название редкой болезни или хирургической процедуры – и, тем не менее, все его способности хирурга остались при нем. Еще через две недели проблемы с памятью исчезли, и все пришло в норму.
То, что случилось дальше, до сих пор приводит самого доктора Цикория в изумление, даже спустя двенадцать лет. Он продолжал вести свой обычный образ жизни, и «вдруг однажды почувствовал непреодолимое желание слушать фортепианную музыку». Желание это не имело никакой связи с его прошлым. В детстве он брал уроки игры на фортепиано, но интерес к музыке в нем так и не проснулся. У него не было пианино. И слушал он до этого преимущественно рок.
И теперь, почувствовав внезапную жажду музыки, он стал покупать записи пианистов и особенно полюбил этюды Шопена в исполнении Владимира Ашкенази – Военный полонез, этюд «Зимний ветер», этюд «Черный ключ», Ля-бемоль полонез, Си-бемоль минор скерцо. «Я полюбил их все, – говорил Цикория, – и я хотел, я жаждал научиться играть их. Я заказал ноты всех этих произведений. Как раз в тот момент одна из нянек наших детей спросила у нас разрешения перевезти к нам домой свое пианино – вот так и вышло: стоило мне захотеть пианино, и оно появилось у нас в доме. Небольшое, очень удобное. Как раз то, что мне было нужно. Я с трудом мог читать ноты и почти не умел играть, и все же я начал учиться. Самостоятельно». К тому моменту прошло уже более тридцати лет с тех пор, как он мальчишкой брал свои первые уроки, и теперь пальцы не слушались его – они едва гнулись и очень неловко двигались по клавишам.
А потом, вслед за внезапным желанием слушать и играть музыку, доктора Цикория охватило еще одно странное состояние – он стал слышать музыку в голове. «В первый раз это было во сне. Я был на сцене, в смокинге. Я играл на рояле, и я знал, что это моя музыка, я создал ее. Когда я проснулся, музыка все еще звучала в моей голове. Я выпрыгнул из постели и попытался записать ее – все, что смог вспомнить. Но в тот момент я с трудом представлял себе, как писать ноты». Эта попытка закончилась неудачно, ведь он никогда до этого не пробовал писать музыку. Но каждый раз, когда он садился за пианино, чтобы попрактиковаться, сыграть Шопена, его собственная музыка вырывалась наружу и заполняла его сознание. «Я чувствовал ее присутствие».
Честно говоря, я не знал, как объяснить эту «власть музыки». Что это – музыкальные галлюцинации? Нет, сказал доктор Цикория, «вдохновение» более подходящее слово. Музыка была где-то там, глубоко внутри, – или где-то еще, – и все, что ему оставалось, это впустить ее, дать ей возможность звучать. «Это как радиоволна. Если я настраиваюсь на правильную частоту – я слышу ее. Моцарт говорил: «она приходит с небес», и я согласен с ним».
Его музыка играет всегда, без остановок. «Она как будто бесконечна. И иногда мне приходится просто выключать ее».
И у него появилась новая цель: теперь он хотел не только победить окостеневшие пальцы и научиться играть Шопена, теперь он хотел большего – придать форму той музыке, что играла в его голове, выпустить ее на волю, записать ее в нотной тетради, и сыграть ее. «Это была тяжелая борьба, – сказал он, – я вставал в четыре утра и играл до тех пор, пока не наступало время идти на работу. И когда я возвращался, я сидел за пианино весь вечер. Моей жене это очень не нравилось. Я был одержим».
Через три месяца после удара молнии Цикория – спокойный семейный человек, почти равнодушный к музыке – был вдохновлен, даже захвачен музыкой настолько, что совершенно потерял интерес ко всему остальному. Ему казалось, что, возможно, он остался в живых не просто так, ему «сохранили» жизнь по какой-то особой причине. «Я думаю, – сказал он, – что единственная причина, почему я остался жив, это музыка». Я спросил его, был ли он религиозен до инцидента с молнией, и он ответил, что вырос в католической семье, но никогда особо не соблюдал религиозных обетов и ритуалов; и даже наоборот, придерживался некоторых «неортодоксальных» верований, например, верил в реинкарнацию.
Он сам, как ему казалось, пережил что-то вроде реинкарнации, и получил особый дар, и вернулся на землю с миссией, «придать форму» той музыке, что играет у него в голове, той музыке, которую он сам, отчасти метафорически, называет «музыкой небес». Она приходит к нему в виде «потока» нот, без пауз, без разрывов, и все, что требуется от него – записывать (когда он сказал это, я подумал о Кэдмоне, англо-саксонском поэте, жившем в 7 веке; Кэдмон был безграмотным пастухом и однажды во сне он получил дар, он обрел способность «создавать песни», и всю оставшуюся жизнь он посвятил тому, что славил Господа в гимнах и стихах).
Цикория продолжал учиться играть на пианино, чтобы иметь возможность создавать собственные композиции. Он купил учебники и вскоре понял, что ему нужен учитель. Он посещал концерты своих любимых исполнителей, но в родном городе у него не было друзей-музыкантов, и ни в каких музыкальных обществах он не состоял. Он гнался за музой в одиночку.
Я спросил, произошли ли в его жизни еще какие-нибудь изменения с тех пор, как в него попала молния – возможно, он полюбил еще и изобразительное искусство, или стал читать другие книги, или, может быть, изменилось его отношение к вере? Цикория признался, что стал очень религиозным с тех пор, как пережил клиническую смерть. Он читал все книги о людях, которых ударила молния, и о людях, имевших подобный «смертельный» опыт. И у него накопилась «целая библиотека Никола Тесла», собрание книг с описанием прекрасных и чудовищных свойств высокого напряжения. Он чувствовал, что иногда может видеть энергетическую «ауру» вокруг людей. До удара он ничего подобного не видел.
Прошло несколько лет, но новая жизнь Тони Цикория никак не изменилась – его вдохновение было неисчерпаемо. Он продолжал работать хирургом, но его сердце и его ум всегда оставались верны только музыке. Он развелся в 2004-м, и в том же году попал в автокатастрофу. Он ничего не помнит о том дне. Он ехал на мотоцикле «Харлей Дэвидсон», и в него врезался автомобиль. Доктора Цикория нашли в канаве, он был без сознания. Множественные переломы, разрыв селезенки, пробитое легкое, контузия сердца. И хотя на нем был шлем, он, кроме всего прочего, получил травму головы. И, несмотря на все это, он полностью восстановился и вернулся на работу уже через два месяца. Но ни авария, ни травма головы, ни развод – ничто, казалось, было не способно повлиять на эту его страсть – играть и создавать музыку.
Я никогда не встречал таких пациентов, как Тони Цикория. Но иногда мне все же приходилось иметь дело с людьми, в которых внезапно просыпался интерес к музыке и творчеству. Одна из таких пациенток, Салима М., химик-исследователь. Ей было сорок с небольшим, когда она впервые испытала это «странное чувство» – ей вдруг почудилось, что она находится на пляже, и этот пляж ей до боли знаком. Ощущение накатывало на нее и проходило через одну-две минуты. Она слышала пляж и в то же время находилась в полном сознании, понимала, где находится, могла продолжать беседу или вести машину или заниматься любыми другими делами. Иногда во время этих «пляжных» эпизодов у нее появлялся «кислый привкус» во рту. Он заметила появление «привкуса», но не придала этому значения. И лишь в 2003 году, пережив серьезный припадок, она попала на прием к неврологу. Сканирование мозга выявило большую опухоль в правой височной доле мозга. После этого стало ясно, что ее странные чувства и видения есть не что иное, как приступы эпилепсии. Доктора полагали, что опухоль злокачественная (хотя, скорее всего, это была олигодендроглиома, не самый опасный вид опухоли), и ее нужно удалить. Салима пыталась узнать об опухоли больше – является ли она смертным приговором и к каким последствиям может привести ее удаление; врачи сообщили ей, что после операции возможны некоторые «изменения личности».
Операция прошла успешно, хирургам удалось удалить большую часть опухоли, и, восстановившись, Салима спокойно вернулась на работу в химическую лабораторию.
До операции она была довольно замкнутой и часто раздражалась из-за мелочей, вроде пыли на мебели или неубранной квартиры; ее муж говорил, что иногда она была просто одержима работой по дому. Но теперь, после операции она совершенно перестала обращать внимание на такие вещи. Она, выражаясь словами ее мужа (английский – не родной их язык), превратилась в «счастливую кошку». Теперь он называл ее «веселогом» (*в оригинале «joyologist» — образовано от «joy» — радость, веселье*).
Салима всегда была в хорошем настроении, и это сразу заметили на работе. Она работала в лаборатории пятнадцать лет, и коллеги уважали ее за ум и преданность делу. Но сейчас, отнюдь не растеряв профессиональных качеств, она стала более отзывчивой и внимательной к чувствам окружающих. Если раньше, по их словам, «она проводила большую часть времени сама с собой», то теперь она стала всеобщим любимцем и чуть ли не центром общественной жизни лаборатории.
Так же и дома – она перестала вести себя как Мария Кюри. Она уже не думала о работе и об уравнениях каждую секунду своей жизни, она начала ходить в кино и на вечеринки. И в ее жизни появилась новая любовь, новая страсть. Она, по ее собственному признанию, была лишь «смутно музыкальна», в детстве играла на пианино, но музыка никогда не занимала в ее жизни значительного места. А теперь все изменилось. В ней проснулась жажда – она хотела слушать музыку, посещать концерты, слушать классические произведения по радио и на CD. Она могла прийти в восторг или расплакаться при звуках музыки, тех самых звуках, которые раньше не вызвали бы у нее никаких эмоций. У нее появилось нечто вроде зависимости – она стала слушать радио по пути на работу. Коллеги, которым довелось оказаться рядом с ее машиной, говорили, что музыку она слушает на такой громкости, что ее слышно за четверть мили. Салима ездила в автомобиле с откидным верхом и «развлекала всю округу».
Тони Цикория и Салима пережили внезапную метаморфозу – из состояния равнодушия они совершили скачок к одержимости, к музыкальной жажде. Но кроме этого они пережили и более общие изменения личности – внезапный всплеск эмоциональности, как если бы эмоции, все виды эмоций, копившиеся в них годами, были вдруг выпущены на свободу. «После операции все было по-другому – я чувствовала себя так, словно родилась заново. И это изменило мои взгляды на жизнь, я стала ценить каждую секунду».
Способен ли человек обрести «чистую» музыкофилию, не пережив при этом изменений личности или поведения? В 2006 году такая ситуация была описана Рохрером, Смитом и Уорреном. Поразительная история женщины с трудноизлечимой эпилепсией височной доли. Ей было уже за шестьдесят, и после семи лет постоянных приступов, ее состояние удалось нормализовать благодаря антиконвульсивному препарату «Ламотриджин» (LTG). Перед тем, как начать курс лечения, Рохрер и его коллеги написали, что эта женщина
всегда была равнодушна к музыке, никогда не слушала ее ради удовольствия и никогда не посещала концертов. Семья ее, напротив, была очень музыкальна, муж играл на пианино, дочь – на скрипке… она же не проявляла совершенно никакого интереса к тайской музыке, которую много раз слышала на семейных и публичных мероприятиях, когда жила в Бангкоке; и, переехав в Соединенное Королевство, она не обнаружила в себе никакого желания слушать ни западную классику, ни поп-музыку. Наоборот, она обходила стороной те места, где могла услышать музыку, и испытывала особую неприязнь к некоторым музыкальным тембрам (например, она захлопывала дверь всякий раз, когда ее муж начинал играть на пианино, а хоровое пение вообще называла «раздражающим»).
Но после начала курса лечения «Ламотриджином» ее поведение изменилось:
Через несколько недель после начала курса LTG, пациентка стала иначе относиться к музыке. Теперь она искала музыкальные программы по радио и по телевизору, часами, каждый день слушала классическую музыку и, наконец, потребовала отвести ее на концерт. По словам ее мужа, она сидела, словно «прикованная к креслу», слушала La Traviata, и начала ругаться, когда зрители на соседних местах стали шептаться прямо во время концерта. Теперь она описывала классическую музыку как бесконечно-приятный и эмоционально-насыщенный опыт. У нее не появилось привычки напевать или насвистывать, и в ее поведении врачи не обнаружили больше никаких изменений. Никаких следов расстройства мышления, галлюцинаций или перепадов настроения.
Рохрер и его коллеги не могли точно определить причину «музыкофилии» этой пациентки. Они лишь предположили, что в течение многих лет ее мозг выработал интенсивную функциональную связь между системами восприятия в височных долях и частями лимбической системы, отвечающими за эмоциональный отклик. И эта связь проявилась, стала очевидной лишь когда удалось подавить главные симптомы эпилепсии. В семидесятых годах, Дэвид Бэр предположил, что подобная сенсорно-лимбическая связь может быть причиной внезапных художественных, сексуальных, мистических или религиозных чувств, которые обычно испытывают пациенты с эпилепсией височной доли. А что если нечто подобное произошло и с Тони Цикория?
Прошлой весной Тони был одним из участников десятидневного концерта, устроенного студентами музыкальных училищ, одаренными детьми и молодыми профессионалами. Концерт отчасти был еще и выставкой Эрики вандерЛинде Финдер (Erica vanderLinde Feidner), пианистки, которая так же специализируется на подборе идеального инструмента для каждого музыканта. Тони купил один из ее роялей, Bösendorfer grand, уникальную модель, созданную в Вене, – Эрика считала, что это идеальный инструмент для Тони, а сам он обладает удивительным чутьем для выбора рояля «под себя». Цикория чувствовал, что сейчас – лучшее время и место для его музыкального дебюта.
Для выступления он подготовил две композиции: свою первую любовь, «Скерцо Си-бемоль минор» Шопена; и его собственное произведение, под названием Rhapsody, Opus 1. Его игра и его история вызвали огромный интерес у публики, все были словно наэлектризованы (люди хотели, чтобы в них тоже ударила молния). Он играл, сказала Эрика, с «огромной страстью и невероятной жаждой жизни», – игра его, возможно, не была гениальной, но высококлассной была несомненно. В его случае это просто подвиг; когда кто-то без всякого музыкального прошлого самостоятельно учится играть на фортепиано в 42 года – это не может не восхищать.
Доктор Цикория спросил меня, что я думаю о его истории. Встречал ли я когда-нибудь что-то подобное в своей практике? Я же в ответ спросил его, что он сам думает обо всем этом, и как он сам видит свою историю? «Как медик я давно перестал искать ответы и объяснения, – сказал он, – теперь я думаю об этом только с «духовной» точки зрения». Я возразил, при всем уважении к духовности, что, по-моему, все, даже самые возвышенные состояния ума, самые невероятные изменения, должны иметь физическую основу или хотя бы физиологическую связь с нейронной активностью мозга.
Став жертвой удара молнии доктор Цикория пережил сразу два предельных состояния – клиническую смерть и «выход-из-тела». Состояние «выхода-из-тела» много раз становилось центральной темой сверхъестественных и мистических теорий, но и ученые-неврологи бьются над этой загадкой, пытаясь найти ей логическое объяснение. Описания случаев «выхода-из-тела» всегда очень схожи в деталях: человек видит самого себя, лежащего на земле, и как бы парит на высоте двух-трех метров (в неврологии это называется «аутоскопия» («autoscopy»)), он четко видит комнату, предметы и людей, но — под неожиданным углом. Пациенты обычно описывают это состояние как «парение» или «полет». «Выход-из-тела» может вызвать страх, радость или отчуждение, но в одном люди всегда сходятся, – они воспринимают свои переживания как нечто совершенно «реальное», – отличное от сна или галлюцинации. Исследования показали, что подобные визуально-пространственные и вестибулярные аспекты состояния «выхода-из-тела» напрямую связаны с нарушением функций коры головного мозга, особенно соединительного отдела между височной и теменной долями (*Оррин Девински со своими коллегами в книге “Autoscopic Phenomena with Seizures” описали десять случаев из своей практики и рассмотрели еще несколько случаев, описанных в литературе; в то время как Олафу Бланке и его коллегам из Швейцарии удалось проследить за деятельностью мозга эпилептика в момент «выхода-из-тела»*).
Но в случае с доктором Цикория все было иначе – он пережил не просто состояние «выхода-из-тела». Он видел голубовато-белый свет, видел своих детей, жизнь промелькнула у него перед глазами, он чувствовал восторг, и, прежде всего, у него было ощущение огромной важности момента. Какая неврологическая основа может быть у всего этого? Подобные описания мы часто можем услышать от людей, попавших в автокатастрофу, ставших жертвами удара молнии, или переживших остановку сердца. В таких ситуациях человек обычно испытывает смертельный ужас, и организм его реагирует соответственно – резким понижением давления и оттоком крови от мозга (а при остановке сердца – еще и прекращением подачи кислорода в мозг). Эмоциональный подъем в таких случаях может быть вызван скорее резким скачком норадреналина и других нейротрансмиттеров, – и ужас и восторг здесь совершенно ни при чем, все решают гормоны. Пока что мы не имеем четких данных о процессах, происходящих в мозгу в такие моменты, но уже сейчас мы можем утверждать, что изменения сознания происходят на очень глубоком уровне и затрагивают эмоциональные зоны – миндалевидное тело и нервный центр ствола мозга – наряду с корой головного мозга.
Если состояние «выхода-из-тела» очень похоже на иллюзию восприятия (довольно комплексную и сложную иллюзию, надо признать), то состояние клинической смерти имеет все признаки мистического опыта: пассивность, невыразимость, быстротечность и абстрактность (по определению Уильяма Джеймса). Человек, переживший состояние клинической смерти, обычно вспоминает вспышку света (в конце тоннеля или воронки), и какая-то сила тянет его в сторону света – за пределы жизни, пространства и времени. У него может появиться ощущение, что он видит этот мир в последний раз, и что он должен попрощаться с земными вещами, с местами, людьми и событиями своей жизни, и еще – его переполняет чувство восторга и радости, когда он устремляется к своей конечной точке. Все это – символика смерти и преображения. Люди, пережившие подобное, обычно с трудом возвращаются к реальности, подобный опыт, как правило, приводит к переоценке ценностей, изменению стиля мышления и стиля жизни. Такие люди не хотят верить в то, что их опыт – это чистая фантазия; и описания пережитого у них всегда очень схожи. И все же любое резкое изменение сознания и образа жизни должно иметь неврологическую основу.
Но что насчет удивительной музыкальности доктора Цикория, его музыкофилии? У пациентов с дегенерацией лобной доли мозга, так называемым лобно-височным слабоумием, часто проявляются поразительные музыкальные таланты, наряду с потерей способности к абстрактному мышлению и проблемами лингвистического характера – но, очевидно, это не случай доктора Цикория, он изъясняется осмысленно и вполне компетентен во многих областях знания. В 1984 году Дэниел Джаком описал интересный случай: его пациент пережил инсульт, вызвавший необратимые повреждения левого полушария мозга; в результате у пациента развились «гипермузия» и «музыкофилия», но вместе с ними – афазия и множество других проблем. Но, опять же, в случае с Тони Цикория нет повода предполагать, что удар молнии привел к необратимым повреждениям мозга, кроме кратковременных проблем с памятью; да и те исчезли через две недели после происшествия.
Его случай напомнил мне о другом моем пациенте, Франко Магнани, «художнике памяти». О нем я уже писал однажды (*в книге «Антрополог на Марсе»*). Франко даже не думал становиться художником, но в 31 год он пережил странное состояние – возможно, это была эпилепсия височной доли. Ему снилась Понтито, маленькая Тосканская деревня, в которой он родился; когда он проснулся, образы в его голове оставались такими же яркими, живыми и объемными («как голограммы»). Франко почувствовал непреодолимое желание сделать эти образы реальными, нарисовать их; он самостоятельно научился писать картины, и каждую свободную минуту он посвящал своей цели, одно за другим создавая полотна с видами Понтито.
Мог ли удар молнии запустить процессы схожие с эпилепсией в височных долях мозга у Тони Цикория? Есть основания полагать, что музыкальные и вообще художественные наклонности напрямую связаны эпилепсией височной доли, и люди с данным видом эпилепсии способны испытывать такие же сильные мистические и религиозные чувства, какие испытал он. И все же Цикория не страдал от приступов, и его ЭЭГ была в норме.
И почему его музыкофилия проявилась не сразу? Что происходило в его мозгу в течение тех шести или семи недель между остановкой сердца и внезапно обретенной музыкальностью? Мы знаем, что произошло непосредственно после удара молнии: клиническая смерть, «выход-из-тела», спутанность сознания, и проблемы с памятью, исчезнувшие через пару недель. Это могло быть связано с церебральной гипоксией – его мозг не получал кислорода в течение минуты или даже двух после удара – но точно так же все эти состояния могла вызвать и сама молния. Нам остается лишь предположить, что восстановление доктора Цикория через две недели после инцидента не было окончательным, и что в мозгу его все же произошли изменения, оставшиеся незамеченными на ЭЭГ.
Доктор Цикория теперь чувствует себя «новым человеком» – музыкально, эмоционально, физиологически и духовно. Я тоже чувствовал это, когда слушал его историю и видел, как сильно эта новая страсть изменила его. Я понимал, что его мозг теперь функционирует иначе, совсем нет так, как до удара молнии. Да, конечно, обследование, проведенное сразу после инцидента, не выявило никаких серьезных отклонений. Но, возможно, изменения происходили постепенно, в течение нескольких недель уже после обследования, его мозг медленно перестраивался – и как бы готовил себя к музыкофилии. Можем ли мы теперь, спустя двенадцать лет, определить, что именно случилось с ним, и дать всему этому логическое объяснение? С момента происшествия в 1994 году неврологи изобрели множество новых, более тонких и точных способов исследования мозга. Когда я сказал об этом, доктор Цикория согласился со мной. «Это будет очень интересно, – сказал он, – выяснить, что же все-таки на самом деле со мной случилось». Но потом, поразмыслив секунду, он передумал и сказал, что иногда лучше просто отпустить ситуацию. Ему повезло, и музыка, откуда бы она ни приходила, была для него благословением, даром – а о таких вещах вопросов не задают. Их просто принимают.

Глава 2.
Странно-знакомое чувство. Музыкальные припадки.

Джон С., – крепкий мужчина сорока пяти лет, – был абсолютно здоров до января 2006 года.
Его рабочая неделя только началась; в понедельник утром он находился в офисе. Он зашел в кладовую и вдруг услышал музыку – «классическую, мелодичную, довольно приятную и успокаивающую… какой-то струнный инструмент и скрипка».
«Откуда, черт возьми, она исходит?» – подумал он.
В углу, в чулане стоял старый проигрыватель, хотя у него и не было динамиков. Джон, по собственным словам, в тот момент находился в состоянии «анабиоза», и все же он протянул руку и выключил проигрыватель.
«А потом я сам отключился», – вспоминает он.
Один из его коллег стал свидетелем этой сцены. Он сказал, что мистер С. просто упал и перестал реагировать на внешние раздражители, хотя никаких конвульсий не было.
Следующее воспоминание мистера С. – это лицо реаниматолога. Врач склонился над ним и стал задавать вопросы. Мистер С. не мог вспомнить, какое сегодня число, но свое имя помнил отлично. Его привезли в местную больницу, и уже там у него случился следующий приступ.
«Я лежал в постели, доктор проводил осмотр, моя жена была рядом… а потом я снова услышал музыку. «Опять началось», – сказал я и отключился, очень быстро.
Очнулся он в другой палате и понял, что прикусил язык; кроме того он чувствовал сильную боль в ногах. «Мне сказали, что у меня был припадок – серьезный, с конвульсиями. Все произошло очень быстро, гораздо быстрее, чем в первый раз».
Мистер С. прошел обследование, и ему выписали антиконвульсивные препараты, чтобы не допустить повторения припадков. С тех пор он несколько раз проходил обследования (ни одно из них не выявило никаких отклонений – это обычное дело в случае с эпилепсией височной доли). Хотя на снимках врачи не обнаружили повреждений, мистер С. сообщил, что в возрасте 15 лет пережил довольно тяжелую черепно-мозговую травму – как минимум, сотрясение – и после этого на височных долях его мозга могли остаться рубцы.
Когда я попросил его описать музыку, возникшую в его голове за минуту до припадка, он попытался напеть ее, но не смог – он признался, что не способен петь; даже те песни, которые знает очень хорошо. Он сказал, что никогда не был особо музыкален, и что та скрипичная мелодия, которую он «услышал» перед припадком, звучала слишком «заунывно». Обычно он слушает поп-музыку. И все же скрипка казалась ему до боли знакомой – возможно, он уже слышал эту мелодию в детстве?
Я попросил его об одолжении: если он когда-нибудь услышит ее – по радио или где-нибудь еще – пусть обязательно даст мне знать. Мистер С. пообещал «держать ухо востро». «И все же, – добавил он, – я до сих пор не могу ответить на вопрос: действительно ли я «вспомнил» эту музыку, или, возможно, мне лишь казалось, что я уже где-то ее слышал. В той композиции было что-то знакомое, и в то же время она была иллюзорна, как музыка из сна».
На этом мы и расстались. Я до сих пор жду от него звонка. Что если в один прекрасный день он позвонит мне и скажет: «Я слышал ее по радио! Это сюита Баха для скрипки без сопровождения». Или, может быть, та музыка была лишь плодом его воображения, была соткана из его собственных снов и именно поэтому казалась ему такой знакомой.
Хьюлингс Джексон в 1870-х годах писал, что это состояние – когда человеку кажется, что он все это уже видел или слышал – может предшествовать припадку у людей, страдающих эпилепсией височной доли. Он выделял три вида: «состояние сна», «дежавю» и «реминисценция». Подобные состояния часто не имеют вообще никаких конкретных признаков, подчеркивал Джексон. В большинстве случаев эпилептический припадок вызывает потерю сознания, но у некоторых людей это проявляется иначе – они находятся в полном сознании и в то же время испытывают странные ощущения, чувствуют необычные запахи, видят необъяснимые вещи – или слышат музыку. Хьюлингс называл это «двойным сознанием».
Эрик Марковиц, музыкант и учитель, в 1993 году пережил операцию на мозге. Врачи обнаружили астроцитому, злокачественную, но не очень опасную опухоль в височной доле его мозга. Через десять лет случился рецидив, но в этот раз врачи признали опухоль неоперабельной – она находилась слишком близко к речевым центрам. У Эрика начались припадки, во время которых он не терял сознание, но слышал музыку. Он писал мне: «Музыка буквально взрывается в моей голове в течение примерно двух минут. Я люблю музыку; я сделал на ней карьеру, и мне кажется, это очень иронично, что теперь она стала моим мучителем». Эрик подчеркнул, что его припадки не вызваны музыкой, наоборот, музыка – неотъемлемая их часть.
Как и в случае с Джоном С., галлюцинации Эрика кажутся ему предельно реальными и до боли знакомыми: «хотя я совершенно не способен вспомнить названия песен, звучащих в моей голове во время припадка, у меня, тем не менее, всегда появляется ощущение, что я уже слышал их где-то. И даже больше: иногда я просто не могу понять, откуда именно они доносятся – из стерео или из моего мозга. С тех пор, как стало известно, что эти песни – на самом деле симптомы припадка, я не особо вслушиваюсь. Эх, если б я только мог разобрать слова и ноты, и изучить их, как изучал настоящие, реальные песни… хотя, возможно, подсознательно я опасаюсь, что если начну активно слушать музыку в своей голове, то потом не смогу избавиться от нее, она затянет меня – как зыбучий песок, как гипноз».
В отличие от Джона С., Эрик довольно музыкален, у него хорошая память и «натренированное ухо», но, даже несмотря на это, он, как и Джон С., совершенно не способен опознать мелодию, играющую у него в голове.
Во время припадков он всегда испытывает это «странно-знакомое чувство», и в такие моменты, признался он, очень сложно сконцентрироваться. Его жена и друзья отмечают, что в момент припадка на лице у него появляется выражение отрешенности. Если же припадок случается с ним на работе, обычно ему удается «проскочить» эту стадию незаметно для студентов.
Эрик подчеркивает важную деталь: есть большая разница между музыкой у него в голове в обычной жизни и во время припадков. «Я сам пишу песни, и мне известно это чувство – когда мелодия и слова просто приходят, и тебе нужно лишь записать их… но, тем не менее, такое никогда не происходит на пустом месте – обычно я долго сижу на чердаке с гитарой и перебираю струны, пытаясь найти наилучшее сочетание. А вот припадки – они происходят просто на пустом месте. Ничто не предшествует им».
Эрик так же добавил, что эта музыка – бессмысленная и бессистемная, хотя и до боли знакомая – подобна злым чарам, она гипнотизирует его и словно затягивает куда-то внутрь, глубже и глубже. И в то же время, она стимулирует его, словно бросает ему вызов – он даже написал уже несколько песен, вдохновленных этой «музыкой припадков», стараясь выразить или хотя бы попытаться описать это «странно-знакомое чувство».

Глава 3.
Боязнь музыки: музыкогенная эпилепсия.

В 1937 году Макдональд Кричли, выдающийся врач, описал 11 случаев, в каждом из которых причиной эпилептического припадка у пациента становилась музыка. Он назвал свою статью «Музыкогенная эпилепсия» (хотя и добавил потом, что предпочитает более короткий и звучный термин «музыколепсия» (musicolepsy)).
Одни пациенты Кричли были музыкальны, другие – нет. Причиной припадков могли стать самые разные виды музыки. Одни люди реагировали на классику, другие – на «старые-добрые» мелодии из детства, в то время как для третьих самой опасной была «музыка с четко выраженным ритмом». Лично мне однажды написала женщина, которая признавалась, что у нее начинается приступ, когда она слышит «современную, нестройную» музыку, в то время как классические или романтические мелодии она может слушать без проблем (ее муж, к сожалению, предпочитал именно современную, нестройную музыку). Кричли наблюдал за тем, как люди реагируют на конкретные инструменты и звуки (один из пациентов, например, реагировал только на «низкие ноты латунного духового инструмента»; этот человек работал радио-оператором на большом межконтинентальном лайнере, и у него начинались припадки всякий раз, когда на палубе играл оркестр; проблему удалось решить, когда его перевели на корабль поменьше, без оркестра). Некоторые пациенты реагировали только на конкретные мелодии или песни.
Самый удивительный случай в практике Кричли – это история о выдающемся музыкальном критике, Никонове, который пережил свой первый припадок, слушая оперу Мейербера «Пророк». Он становился все более восприимчивым к музыке, и, в конце концов, дело дошло до того, что практически любая, даже самая легкая, мелодия вызывала у него приступ («наиболее пагубное влияние, — замечал Кричли, — на него оказывал так называемый «музыкальный фон» в произведениях Вагнера, звучащий очень монотонно и ритмично). Никонову, несмотря на весь накопленный профессиональный опыт, пришлось оставить свою профессию. В дальнейшем он стал избегать всяческих контактов с музыкой. Если он слышал духовой оркестр на улице, он зажимал уши ладонями и старался спрятаться в ближайшем помещении или просто убегал. У него развилась самая настоящая фобия, он описал ее в своем памфлете «Страх перед музыкой».
Кричли так же опубликовал несколько статей с описаниями припадков, вызванных не-музыкальными звуками – чаще всего монотонными: шипением кипящего чайника, летящего самолета или технических приборов в мастерской. По мнению Кричли, в некоторых случаях пусковым механизмом музыкогенной эпилепсии были конкретные свойства звуков (вспомнить хотя бы радио-оператора, не способного переносить низкие частоты духовых инструментов); но в других случаях более важным был эмоциональный отклик или ассоциации.*
(*хотя именно звуковая составляющая здесь важнее, чем эмоциональная – этот вопрос был рассмотрен Дэвидом Посканзером, Артуром Брауном и Генри Миллером. Они дали прекрасное и очень детализированное описание одного из своих пациентов – 62-х летнего мужчины. Он терял сознание каждый вечер, слушая радио, в 20:59. Кроме того, с ним случались припадки всякий раз, когда он слышал звон церковных колоколов. Пост фактум удалось выяснить, что канал ВВС перед девятичасовыми новостями обычно запускает в эфир запись звона колоколов церкви St Mary-le-Bow, и именно на этот звон реагировал пациент. Используя разные методы стимуляции – записи колоколов нескольких церквей, колокольный звон, проигранный задом наперед, органную и фортепианную музыку – Посканзер и его коллеги установили, что лишь определенные тембры колокольного звона вызывают у пациента приступы эпилепсии. И в то же время запись колокольного звона, проигранная задом наперед, была безвредна. Пациент уверял, что не испытывает никаких особых чувств к церкви St Mary-le-Bow; судя по всему, именно тональность и тембр колокольного звона служили здесь пусковым механизмом для припадков (Посканзер так же отмечал, что потеряв сознание при звуке колоколов, пациент на неделю приобретал нечто вроде иммунитета к звону))*.
Музыка может вызывать самые разные виды припадков. У одних пациентов случаются судороги, они теряют сознание, прикусывают язык, иногда могут даже обмочиться; другим повезло больше – они переживают легкие припадки, краткие «отключения», которые их друзья часто даже не замечают. Многие в таких случаях переживают настоящие приступы эпилепсии височной доли. Так было с одним из пациентов Кричли. Он вспоминал: «В такие моменты у меня появляется чувство, что все это уже было. Каждый раз происходит одно и то же. Я в толпе людей, играет музыка, все танцуют. Мне кажется, я на яхте. Но эта яхта, это место никак не связано с моим прошлым, я никогда не видел ее в реальности».
Музыкогенная эпилепсия считается очень редким заболеванием, но в своих работах Кричли выдвигает предположение, что на самом деле она встречается гораздо чаще, чем принято думать. *
*( к этой идее он возвращался снова и снова в течение всей своей долгой карьеры. В 1977 году, спустя сорок лет после того, как вышла его первая статья, посвященная музыкогенной эпилепсии, он добавил две главы в свою книгу «Музыка и мозг» (под совместной редакцией Кричли и Хэнсона))*
Многие люди часто испытывают странные чувства, слушая определенные виды музыки – это может быть беспокойство или даже испуг – но после они обычно быстро приходят в норму, выключают магнитофон, либо же просто зажимают уши ладонями, тем самым предотвращая припадок. Кричли полагал, что от легких формы – formes frustes – музыкальной эпилепсии страдают многие, и что цифра эта гораздо больше, чем может показаться (меня тоже посещала такая мысль, и я думаю, здесь можно провести аналогию со световой эпилепсией: мигающие лампочки или флуоресцентные трубки часто вызывают у людей странное чувство дискомфорта, не приводя при этом к серьезному припадку).
Работая в клинике для больных эпилепсией, я встречал пациентов, у которых музыка провоцировала припадок, а так же тех, у кого припадку предшествовала музыкальная галлюцинация – иногда, гораздо реже, я встречал людей с двумя этими симптомами одновременно. Все эти люди в той или иной степени страдали от эпилепсии височной доли, и большинство из них имело аномалии в височной доле, видные на ЭЭГ или на снимках мозга.
Недавно я встретил Г.Г.. У него никогда не было проблем со здоровьем, но в 2005 году он пережил герпетический энцефалит; сначала болезнь проявилась в виде жара и припадков, потом наступила кратковременная кома, а после – тяжелая амнезия. Удивительно, но спустя год проблемы с памятью исчезли, и все же Г.Г. продолжали мучить припадки, иногда весьма серьезные, но чаще – мелкие и неполные.
Первоначально приступы были спонтанными, но через несколько недель стало ясно, что Г.Г. реагирует преимущественно на звуки – «внезапные, громкие, вроде сирены скорой помощи» – и особенно на музыку. И вместе с тем у Г.Г. развилась невероятная чувствительность к звукам – он слышал то, что другие люди были просто неспособны услышать. Он наслаждался этой способностью и чувствовал, что теперь его жизнь стала «более живой и яркой», и в то же время ему не давал покоя вопрос: связано ли это с его музыкальной и звуковой эпилепсией?
Любой вид музыки – от рока до классики – может вызвать у Г.Г. припадок (когда мы встретились впервые, он включил арию Верди на своем мобильном телефоне; и примерно через пол минуты у него начался приступ). Он сказал, что «романтическая» музыка наиболее опасна, особенно песни Фрэнка Синатры («он трогает струны моей души»). Музыка, утверждал он, должна быть «полна эмоций, воспоминаний и ностальгии»; это почти всегда музыка из его детства или юношества. Она не должна быть громкой, чтобы вызвать припадок – тихая, мягкая музыка может быть так же «эффективна» – но сегодня мы живем в очень шумном мире, и музыка окружает нас всюду, поэтому большую часть своей жизни Г.Г вынужден ходить с берушами в ушах.
Его припадкам обычно предшествует странное состояние, когда он чувствует сильное и непроизвольное желание прислушаться. В подобном состоянии он воспринимает музыку иначе – она становится более интенсивной, словно растет, расширяется и обретает власть над ним; и когда это происходит, он уже не может сопротивляться – он теряет сознание, и у него проявляются симптомы, характерные для эпилептиков: он начинает задыхаться и чмокать губами.
В случае с Г.Г. музыка не просто вызывает припадок; она, возможно, является важной его частью, распространяясь от зоны восприятия в другие части височных долей мозга, и, иногда, проникая в моторные зоны коры головного мозга, что обычно вызывает наиболее сильные приступы. Музыка словно проникает в сознание Г.Г., и там превращается в сильное душевное переживание и после – вызывает приступ.
Другая пациентка, Сильвия Н., обратилась ко мне в конце 2005 года. Эпилептические припадки начались, когда ей было чуть за тридцать. Приступы проявлялись по-разному: одни сопровождались судорогами и полной потерей сознания, другие же, наоборот, имели более сложную структуру; во время этих приступов она переживала то, что называют «раздвоением сознания». Иногда припадки начинались спонтанно, либо – как реакция на стресс, но чаще всего их вызывала музыка. Однажды Сильвию обнаружили без сознания на полу, она билась в конвульсиях. Последнее, что она помнит о том дне – она слушала CD с записями своих любимых неаполитанских песен. Сперва она не придала этому значения, но когда вскоре с ней случился новый припадок, и произошло это опять во время прослушивания неаполитанских песен, она заподозрила, что здесь, возможно, есть какая-то связь. Очень осторожно она включила музыку еще раз и обнаружила, что прослушивание песен, – не важно записи ли это или живые выступления, – пробуждает в ней какое-то «необычное» чувство, а вслед за этим – начинается припадок. Другие виды музыки не оказывают на нее никакого эффекта.
Она любила неаполитанские песни, они напоминали ей о детстве. («старые песни, — сказала она, — у нас в семье все их любили, эта музыка вечно играла у нас дома»). Она считала эти песни «романтическими и эмоциональными… и осмысленными». Но теперь, узнав, что они – причина ее припадков, она стала бояться их. Особенно ее пугали свадьбы; она выросла в большой сицилийской семье, а сицилийцы всегда поют эти песни на праздниках. «Если группа начинает выступление, у меня есть пол минуты, не больше, чтобы убежать».
Миссис Н. по разному реагирует на музыку: иногда у нее случаются серьезные припадки, но гораздо чаще – она испытывает странные ощущения, словно находится в состоянии измененного времени и сознания; в такие моменты ей иногда кажется, что она подросток, или – иногда ее охватывают воспоминания о детстве, и она как будто заново переживает сцены своей юности (некоторые из них действительно являются частью ее памяти, другие – чистый вымысел). Она сказала, что выход из такого рода припадков обычно похож на «пробуждение», словно ото сна. Но это гораздо больше, чем сон – в своих видениях из детства она вполне осознает, где находится, хотя и не имеет власти над своим телом; она слышит и понимает все, что говорят окружающие ее люди, но ответить не может – такой вид «раздвоенного сознания» Хьюлингс Джексон называл «психическая диплопия» (mental diplopia) (*диплопия – нарушение зрения, состоящее в двоении видимых предметов*). Хотя большинство ее эпилептических видений связано с прошлым, она призналась, что однажды видела будущее: «я была там, на небесах… моя бабушка открыла райские ворота. «Еще не время», — сказала она, и я очнулась».
Несмотря на то, что миссис Н. перестала посещать места, где могут играть неаполитанские песни, ее припадки продолжались, уже без всякого влияния музыки, ситуация становилась все более тяжелой. Лекарства были бесполезны, приступы повторялись все чаще, по многу раз в день, и жизнь миссис Н. стала невыносимой. МРТ показала анатомические и электрические аномалии в левой височной доле (возможно, развившиеся в результате травмы головы, полученной в юношестве), и стало ясно, что безостановочные припадки во многом связаны именно с этой зоной мозга, поэтому ранее, в 2003 году, она согласилась на операцию, частичную височную лобэктомию, чтобы исправить ситуацию.
После операции все пошло на лад, спонтанные приступы прекратились, и, кроме того, миссис Н. утратила болезненную чувствительность к неаполитанским песням. Она обнаружила это случайно: «после операции я все еще боялась слушать эту музыку. Но однажды я была на вечеринке, и приглашенная группа вдруг начала играть одну из неаполитанских песен. Я выбежала в другую комнату и закрыла дверь. Потом кто-то открыл дверь, и я услышала мелодию – она звучала словно издалека. Я поняла, что чувствую себя вполне нормально, и стала прислушиваться». Чтобы подтвердить свою догадку, она вернулась домой («дома безопасней, поскольку там ты в одиночестве, тебя не окружают пятьсот человек») и включила неаполитанские песни. «Я медленно крутила ручку громкости на стерео, до тех пор, пока музыка не загремела на всю квартиру. И она никак не влияла на меня».
Миссис Н. больше не боится музыки, теперь она снова может наслаждаться своими любимыми неаполитанскими песнями. У нее так же прекратились те странные приступы, вызывающие воспоминания юности; похоже, операция, как мог бы предсказать Макдональд Кричли, прошла успешно и положила конец обоим видам припадков.
Миссис Н., конечно, очень рада, что вылечилась. И все же иногда она с тоской вспоминает некоторые свои «видения» – например «врата рая», ведь это одно из тех мест, которые невозможно забыть.

Глава 4. Музыка в мозгу: образы и воображение.

«Звучания ласкают смертный слух,
Но музыка немая мне милей»,
Джон Китс, «Ода греческой вазе» (перевод стихотворения В.Микушевич)

Музыка играет значительную и часто очень приятную роль в жизни большинства из нас – не только внешняя музыка, но и внутренняя, та, что играет у нас в голове. Когда Галтон в 1880 году написал «Психические образы», он был озабочен исключительно визуальным воображением, и совсем не уделил внимания образам музыкальным. Но простого подсчета будет достаточно, чтобы доказать: образность в музыке играет не менее важную роль, чем в любом визуальном искусстве. Есть люди, которые с трудом могут удержать в голове одну простую мелодию, а есть такие, кто может воссоздавать в своем воображении целые симфонии, настолько четкие и детализированные, что их звучание будет почти неотличимо от живого исполнения.
Я понял это еще в молодости, ведь мои родители находились, можно сказать, на противоположных концах «спектра». Моя мать обычно с трудом вспоминала мелодии, в то время как у отца в голове, кажется, жил целый оркестр. Карманы его всегда были набиты миниатюрными оркестровыми партитурами, и в промежутках между приемами пациентов, он доставал страницу с нотами и устраивал свой собственный внутренний концерт. Ему не нужны были пластинки и граммофоны, он мог сыграть любую музыку в своей голове, возможно, с другим настроением, импровизируя, интерпретируя мелодию по собственному усмотрению, и все же он умел играть без единого инструмента. Перед сном он любил читать музыкальный словарь; он листал страницы, почти случайно открывая книгу тут и там, смакуя строчки – и потом, вдохновленный началом какой-нибудь фразы или партитуры, устраивался в кресле поудобней и слушал свою любимую симфонию, его kleine Nacht musik, как он ее называл.
В отличие от отца, мое музыкальное воображение, – и музыкальное восприятие тоже, – очень сильно ограничено. Я не способен воспроизвести у себя в голове звучание целого оркестра, во всяком случае в нормальных обстоятельствах. Но у меня есть воображение пианиста. Когда речь идет о музыке, которую я знаю хорошо, например, о мазурках Шопена, – их я выучил шестьдесят лет назад и полюбил на всю жизнь, – мне стоит лишь бросить взгляд на партитуру или подумать о конкретной мазурке (номер мазурки способен включить мое воображение), и музыка начнет играть в моей голове. Я не только «слышу» музыку, я могу «видеть» мои руки, скользящие по клавиатуре рояля, и я «чувствую», как пальцы касаются клавиш, пока я «играю» – и такая виртуальная игра продолжается сама собой, уже без моего участия, стоит мне лишь подумать о ней. Когда я только учился играть мазурки, я обнаружил, что могу практиковаться в своем воображении, и часто «слышал» конкретные пассажи и фрагменты мазурок, звучавшие у меня в мозгу уже без моего участия, сами по себе. Даже если такие вещи происходят непроизвольно и бессознательно, то, мне кажется, подобные внутренние тренировки имеют очень важное значение для любого музыканта и могут быть почти так же полезны, как и реальная игра.
С середины 90-х годов Роберт Заторре и его коллеги занимались исследованием музыкального воображения, используя все самые передовые разработки для получения снимков мозга. Им удалось доказать, что музыка, играющая в воображении, активирует слуховую зону коры головного мозга почти так же сильно, как и настоящая, живая музыка. Кроме того воображаемая музыка способна оказывать влияние на моторную зону коры мозга, и наоборот, игра на воображаемом музыкальном инструменте активирует слуховую зону. «Это, – заметил Заторре в своей работе, вышедшей в 2005 году, – вполне соответствует заявлениям музыкантов, которые утверждают, что могут «слышать» свои инструменты даже когда не играют на них, а просто воображают музыку».
Как заметил Альваро Паскаль-Леоне, исследования местного мозгового кровотока
[показали, что] когда музыкант играет на воображаемом инструменте, просто перебирая пальцами по воздуху, в мозгу у него активируются те же центральные нейронные структуры, которые требуются для игры на настоящем инструменте. При этом простой мысленной тренировки бывает достаточно, чтобы задействовать нейронные цепи, имеющие решающее значение на ранних стадиях обучения. Подобные мысленные тренировки не только увеличивают мастерство музыканта, но так же дают ему возможность развивать свои навыки дальше, при этом практически не прикасаясь к инструменту. Комбинация мысленных и физических тренировок [добавляет Альваро Паскаль-Леоне] дает гораздо более ощутимые результаты, чем простые физические тренировки; теперь, проведя все необходимые исследования, мы можем дать физиологическое объяснение этому явлению.
Предвкушение и самовнушение может значительно обострить наше музыкальное воображение и иногда даже вызвать нечто вроде ложного восприятия. Джером Бернер, мой очень музыкальный друг, однажды рассказал мне о таком случае: он поставил пластинку Моцарта на проигрыватель и слушал ее с величайшим удовольствием, потом решил перевернуть ее и послушать вторую сторону, но вдруг обнаружил, что проигрыватель все это время был выключен. Возможно, это крайний случай, но он отлично описывает опыт, который так или иначе испытывал каждый из нас, слушая знакомую музыку: когда нам кажется, что мелодия все еще играет, хотя радио уже выключено, и мы задаемся вопросом – эта песня все еще звучит, или мы просто додумываем ее в свой голове?
Некоторые не очень убедительные эксперименты проводились в 1960-х годах – авторы исследовали то, что они сами назвали «эффектом «White Christmas». Людям давали послушать всем известную песню Бинга Кросби «White Christmas», и многие из участников эксперимента продолжали «слышать» мелодию даже после того, как регулятор громкости был доведен до нулевого деления; а бывали еще более интересные случаи: некоторые люди слышали музыку даже тогда, когда авторы эксперимента лишь делали вид, что включили проигрыватель, хотя на самом деле никакой музыки не было. Уильям Келли и его коллеги из Дартмута недавно получили физиологическое подтверждение подобного состояния – когда воображение невольно «заполняется» музыкальными образами. Они помещали добровольцев в аппарат МРТ и включали музыку – знакомые мелодии перемежались с незнакомыми, с пробелом тишины внутри каждого музыкального фрагмента; ученые следили за слуховой зоной коры головного мозга в процессе прослушивания. И выяснилось, что во время прослушивания знакомой мелодии добровольцы просто не замечали этих пробелов тишины, но, в то же время, доктор Келли установил, что эти самые «пробелы в знакомых песнях вызывали в слуховых и ассоциативных зонах мозга гораздо большую активность, чем те же тихие фрагменты в песнях незнакомых; результат был один и тот же, как для музыки со словами, так и без» (см. работу Дэвида Дж.М. Краемера (David J. M. Kraemer), 2005г.)
В момент, когда мы намеренно, сознательно начинаем думать о музыке, в нашем мозгу активируются не только слуховая и моторная зоны, но и лобная зона коры мозга, отвечающая за выбор и способность к планированию. Подобное сознательное музыкальное воображение играет решающую роль в жизни профессиональных музыкантов – именно оно спасло Бетховена от творческого бесплодия и безумия после того, как он оглох и уже больше не мог слышать никакую музыку, кроме той, что играла у него внутри.* (возможно даже, что глухота не снизила, а наоборот – обострила его музыкальность; в результате отсутствия внешних звуковых факторов слуховая зона коры мозга Бетховена могла стать гиперчувствительной и дать толчок развитию мощнейшего музыкального воображения).
*(Действительно, для многих профессиональных музыкантов способность сознательно активировать свое музыкальное воображение является доминирующим компонентом сознательной и даже подсознательной жизни. Ведь по сути любой художник всегда работает над своими творениями, даже если с виду кажется, что он ничего не делает. Это состояние очень хорошо описано композитором Нэдом Роремом в сборнике его дневников под названием «Встречая ночь»: «Я всегда работаю. Даже если я сижу здесь и болтаю о Кафке или о клубнике, о содомии или о софтболе, мой разум в то же время всегда поглощен музыкой, над которой я работаю в данный момент; сам же физический акт занесения нот на бумагу – это не работа, это то, что после работы».)
Конечно, многие люди точно так же могут сознательно проигрывать музыкальные произведения у себя в голове. И тем не менее, мне кажется, что для большинства из нас музыкальное воображение имеет скорее спонтанный характер. Иногда песня просто возникает в голове; и бывает так, что навязчивая мелодия какое-то время может тихо звучать в нашем сознании, и мы даже не обратим на нее внимания. Не каждый одарен сознательным музыкальным воображением, но бессознательным, несомненно, обладает каждый.
Бессознательное м.в. всегда связано с интенсивными и многократно повторяемыми мелодиями. Со мной такое часто бывает: я влюбляюсь в какого-нибудь композитора и слушаю его музыку снова и снова, почти без остановок, недели и месяцы напролет, до тех пор, пока какой-нибудь другой исполнитель не вытеснит его из моего сознания. За последние пол года такое случалось со мной трижды: сначала мой мозг заполняла опера Леоша Яначека «Енуфа», после того, как я услышал ее в постановке режиссера Джонатана Миллера; композиции из «Енуфы» продолжали затапливать мое воображение, даже врывались в мои сны, на протяжении двух месяцев; я купил диски с записью оперы и слушал их снова и снова. Потом я переключился на нечто совершенно иное, после того, как мой пациент, Вуди Гейст, спел для меня а-капелло со своей джаз-группой, «Grunyons». Они заинтриговали меня, хотя до этого я никогда особо не интересовался музыкой подобного рода; я слушал альбом его группы снова и снова, и музыка из «Енуфы» вдруг перестала играть в моем внутреннем концертном зале, замещенная песней «Shooby Doin’» группы «Grunyons». И совсем недавно я опять «сменил пластинку» – на Леона Флейшера, и его интерпретации Бетховена, Шопена, Баха, Моцарта и Брамса вытеснили из моей головы группу «Grunyons». Если вы спросите меня, что общего между «Енуфой», «Shooby Doin» и «Хроматической фантазией и фугой» Баха, мне придется признать, что, пожалуй, ничего – ни музыкально, ни эмоционально (кроме, конечно, удовольствия, которое каждая из этих композиций доставляла мне в разное время). Их объединяет только одно – все три эти мелодии бомбардировали мои уши и сознание, и музыкальные «цепочки» моего мозга были перегружены, перенасыщены ими. В таком перегруженном состоянии мозг, кажется, был готов снова и снова играть одну и ту же композицию без перерывов и без всякой внешней стимуляции. От подобных постоянных повторений одной и той же мелодии мы иногда получаем почти столько же удовольствия, сколько и от прослушивания реальной музыки; и потом – такие непроизвольные концерты у нас в голове редко бывают слишком уж навязчивыми, как правило мы можем их контролировать (хотя иногда кажется, что не можем).
В определенной степени, этот вид музыкального воображения, вызванный внешней перегрузкой музыкального фона, является, пожалуй, наименее личным и наименее значительным видом «музыки в голове». Но с другой стороны, мы ступаем на гораздо более интересную и таинственную территорию, когда в нашем сознании без всякой видимой причины вдруг начинает играть музыка, которую мы не слышали и о которой не вспоминали уже много лет. «Почему именно эта мелодия и почему именно сейчас?» – спрашиваем мы себя. Иногда причина или ассоциация очевидна – или кажется таковой.
Сейчас, когда я пишу эти строчки, в Нью-Йорке, в середине декабря, город полон рождественских деревьев и менор. Я старый еврей-атеист, и я всегда говорю, что все эти вещи для меня ничего не значат, на самом же деле всякий раз, когда я слышу ханукальные песни, на сетчатке моих глаз тут же возникает образ меноры, хочу я этого или нет. Возможно, в этих образах скрыто гораздо больше эмоций и смысла, чем мне кажется, даже если они имеют преимущественно сентиментальный и ностальгический окрас.
Но этот декабрь так же отмечен одной гораздо более мрачной композицией, или даже серией композиций; тех самых, что играют на заднем фоне моего сознания. Мой брат тяжело болен, и одна лишь мысль о его болезни причиняет мне боль и вгоняет в тоску, сопровождаемую десятками тысяч мелодий, одна из которых «Каприччио на отъезд возлюбленного брата» Баха.
Когда я переодевался сегодня после плавания, старческая артритная боль в коленях напомнила мне, что я снова на земле, стою на ногах, – и я подумал о своем старом друге Нике, который должен вскоре посетить меня. При этой мысли в голове моей внезапно зазвучал стишок. Стишок из детства, который я не слышал (и о котором не думал), наверное, уже лет шестьдесят: «Прыг-прыг, этот старик/ хочет до дома дойти/ но дом – как тайник/ да, дом – как тайник / его еще нужно найти». (в оригинале:“Knick-knack, paddy whack, give a dog a bone; / This old man came rolling home.”; я использовал похожую русскую песенку – прим. переводчика*) Теперь я – тот самый старик, который хочет вернуться домой, и Ник (чье имя перекликается со словом «тайник») оказался частью этой ассоциации.
Многие из наших музыкальных ассоциаций вербальны, иногда абсурдно-вербальны. Недавно перед Рождеством я ел копченого сига (обожаю его), и в голове моей заиграла песня «O Come Let Us Adore Him»* (непереводимая игра слов: adore на английском может значить как «обожать», так и «поклоняться» или «славить». Когда Сакс ест копченого сига, в голове у него в этот момент играет гимн о поклонении Господу*). Теперь этот религиозный гимн в моей голове ассоциируется с копченым сигом.
Часто подобные вербальные ассоциации скрываются в подсознании и становятся очевидными лишь после того, как что-то другой обратит на них внимание.
Однажды я получил письмо от женщины. Ее муж, писала она, легко запоминает мелодии, но при этом совершенно неспособен удержать в голове слова песен, – и тем не менее, как и большинство людей, он создает подсознательные словесные ассоциации с лирикой. «Например, – добавляла она, – кто-нибудь скажет ему: «знаешь, я не получаю удовольствия от своей работы», и уже через пол минуты мы услышим, как он насвистывает мелодию из песни «I can’t get no satisfaction» («я не способен получать удовлетворение»). Очевидно, что слова этой песни хранятся где-то в его мозгу и они крепко привязаны к мелодии, но при этом даже мелодия не способна вытащить их на поверхность сознания».
Совсем недавно я несколько часов к ряду расспрашивал одного композитора насчет его музыкального воображения. В какой-то момент он извинился и вышел в туалет. Вернувшись в комнату, он сообщил, что прямо сейчас услышал в своей голове песню, – она была популярна лет сорок назад, и поначалу он даже не смог распознать ее. Потом он вспомнил первую строчку: «Еще пять минут…». Я воспринял это, как намек от его подсознания и через пять минут перестал мучить его своими вопросами.
Иногда мои ассоциации бывают настолько глубоко запрятаны в подсознание, что я не могу распознать их самостоятельно – самые глубокие из них мое подсознание приберегает для сеансов с психоаналитиком. Он обладает поистине энциклопедическими знаниями в области музыки и он способен распознать любой фрагмент мелодии, стоит мне только начать напевать ее (а это на самом деле очень сложно, учитывая, что у меня нет голоса).
И, конечно, величайший литературный анализ музыкальных ассоциаций был дан Марселем Прустом, «маленькая фраза» Вантейля пронизывает собою все произведения цикла «В поисках утраченного времени».
Но откуда он в нас, этот бесконечный поиск смыслов и толкований? Не каждое искусство ищет смысл, и музыка, пожалуй, занимается этим в наименьшей степени – она скорее апеллирует к эмоциям, она абстрактна и лишена формальных средств выражения. Мы можем пойти в театр, чтобы узнать больше о ревности, предательстве, мести, любви – но музыка, инструментальная музыка ничего не сможет рассказать об этом. Музыка может обладать замечательной, формальной, квази-математической стройностью, она может быть душераздирающе нежной, пикантной и красивой (Бах умел мастерски комбинировать эти чувства в своих творениях). Но она вовсе не обязана иметь смысл. Человек может вспомнить музыку, дать ей жизнь в своем воображении (или – в галлюцинации) просто потому, что ему понравилась мелодия – и это будет единственная причина. Или, может быть, говоря о музыке, совершенно неуместно говорить причине? По крайней мере, так считает Родольфо Ллинас (Rodolfo Llinás).
Ллинас, ученый-невролог из Нью-Йоркского университета, занимается изучением взаимодействия коры головного мозга и таламуса – по его версии именно две эти зоны отвечают за наше сознание и наше «я» – а так же изучением их взаимодействия с моторными центрами в подкорке, особенно с базальными нервными узлами, которые, как он считает, играют важнейшую роль в формировании наших «двигательных шаблонов» (для ходьбы, бритья, игры на скрипке и так далее). Нейронные связи, отвечающие за «двигательные шаблоны» он называет «моторные связи». Для Ллинаса любой вид психической активности человека – восприятие, воспоминание и воображение в не меньшей степени, чем любая физическая деятельность – это моторная связь. В своей книге «I of the Vortex» он часто пишет о музыке, в основном о выступлениях музыкантов, но иногда – об той самой странной форме музыкального воображения, когда песня ни с того ни с сего начинает звучать в голове:
Нейронные процессы, отвечающие за творческие способности, не имеют ничего общего с разумом. Иными словами: если мы посмотрим на то, как наш мозг функционирует во время творческой деятельности, мы увидим, что это отнюдь не рациональный процесс; творчеству не нужны причины.
Взять хотя бы «моторные связи» в базальных нервных узлах. На самом деле нервные узлы активны всегда, они не нуждаются в конкретных «моторных связях», между ними постоянно происходит обмен информацией, обрывками данных, – и именно благодаря этим странным, нестабильным связям между мозговыми центрами, они могут работать, как генератор случайных шумов. Здесь и там, фрагмент или часть фрагмента, может попасть в таламо-кортикальную зону.
«И внезапно, – заключает Ллинас, – мы слышим песню в голове или вдруг чувствуем непреодолимое желание играть в теннис, например».
Энтони Сторр, психиатр, очень красноречиво описал свое музыкальное воображение в книге «Музыка и мозг»: «откуда она берется, эта непроизвольная и часто неприятная музыка в мозгу?» Он считает, что подобного рода музыка имеет скорее положительный эффект: «она облегчает скуку, делает… наши движения более ритмичными и снижает усталость». По своей сути она довольно полезна. Музыка из памяти, пишет он, «влияет на нас почти так же, как настоящая музыка». Кроме того, она может привлечь наше внимание к чему-то важному, к мыслям, которые мы в противном случае упустили бы из виду; и в этом отношении она очень похожа на сны. В целом, заключает Сторр, спонтанная музыка скорее полезна и даже имеет «адаптивную функцию».
Музыкальное воображение – это очень тонкая и изощренная система восприятия и запоминания музыки; приматы лишены этого. «Музыкальные зоны» человеческого мозга реагируют не только на внешнюю музыку, но и на многие другие, внутренние факторы – память, эмоции, ассоциации. Эти зоны имеют тенденцию к спонтанной активности и повторяемости; ни одна другая часть нашего мозга не имеет таких свойств. Я вижу свою комнату и мебель в ней каждый день, но при этом образ моей комнаты никогда не возникал у меня в мозгу спонтанно. И точно так же в своей голове я обычно не слышу лай собаки или шум с улицы, я не способен вдруг почувствовать запах воображаемой еды, хотя я слышу собак, бываю на улицах и ем каждый день. Да, мой разум часто бывает переполнен фрагментами стихов или фраз, но даже эти «фрагменты» не идут ни в какое сравнение с богатством и насыщенностью спонтанных музыкальных импровизаций внутри моего сознания. Возможно, дело здесь не только в нервной системе как таковой, но в чем-то более таинственном – возможно, сама музыка – ее ритмы, ее мелодичные контуры, отличные от ритмов и контуров простой человеческой речи – каким-то странным образом вступают в резонанс с нашими эмоциями.
Это действительно очень странно: каждый из нас, в разной степени, способен слышать внутреннюю музыку. Демиургы из романа Артура Кларка были сбиты с толку, когда, приземлившись на Землю, обнаружили, насколько важна музыка для нашего вида, и как много сил мы тратим на ее создание и прослушивание. Но они бы совсем сошли с ума, если бы узнали, что даже когда рядом с человеком нет никаких внешних источников, он все равно может слушать ее – музыку в своей голове.

Глава 5.
Навязчивые мотивы, песни-паразиты и прилипчивые мелодии.

Музыка играет в моей голове,
Снова и снова и снова,
И нет ей конца.
Кэрол Кинг.

Иногда наше музыкальное воображение переходит все границы и превращается, можно сказать, в патологию, – какая-то мелодия или ее фрагмент, не прекращаясь, звучит в голове, день за днем, и буквально сводит нас с ума. Подобные повторы – будь то фраза или тема в три-четыре такта – могут вертеться в нашем сознании часами или даже днями, прежде чем угаснуть. Такие песни-паразиты, как правило, тривиальны, не соответствуют нашему вкусу или же просто вызывают у нас ненависть; поэтому здесь уместно будет предположить, что существуют некие коэрцитивные (*принудительным*) процессы, при которых музыка, попадая в определнный отдел мозга, как бы подчиняет его себе и заставляет воспроизводить один и тот же фрагмент информации снова и снова (так может случиться, например, при тике или припадке).
У многих из нас подобной навязчивой мелодией может стать музыка из известного фильма, телешоу или рекламы. И это не совпадение, ведь песни такого рода создаются именно с целью «зацепить» слушателя, «пристать» или «прилипнуть» к нему, проложить себе путь сквозь ушной канал, как уховертка, прямо в мозг; отсюда и термин «песня-паразит» (*в оригинале earworm – «ушной червь»*) (один журнал в 1987 году дал этим песням такое шутливое определение: «заражающие мышление музыкальные агенты» (cognitively infectious musical agents)).
Мой друг, Ник Янс, однажды рассказал мне о своей фиксации на песне «Love and Marriage», написанной Джеймсом Ван Хьюсеном (James Van Heusen) (*более раннее поколение помнит мелодию «Love and Marriage» («любовь и брак») по рекламе супа «Campbell’s» «Soup and sandwich» («суп и бутерброд»). Ван Хьюсен был мастером цепляющих мелодий и написал десятки (буквально) незабываемых песен – включая “High Hopes,” “Only the Lonely,” и “Come Fly with Me” – для Бинга Кросби, Фрэнка Синатры и других. Многие из его песен были адаптированы для телевидения и рекламы*). Когда он слышал ее – в исполнении Фрэнка Синатры в качестве заглавной темы к телешоу «Женаты… с детьми» – она тут же «цепляла» его. Ник «попадал в ловушку ритма», мелодия играла почти без перерывов в его голове на протяжении 10 дней. В таком бесконечно-повторяемом виде она очень быстро теряла свое очарование, настроение, музыкальность и смысл. Она мешала ему выполнять школьные домашние задания, мешала его мыслям, его разуму, его сну. Он перепробовал множество способов, пытаясь остановить ее, но – безрезультатно: «Я прыгал. Я считал до ста. Я обдавал лицо водой. Я громко разговаривал с собой, заткнув уши». В конце концов песня оставила его в покое; но, пока он рассказывал мне свою историю – она вернулась и промучила его еще нескольких часов.
И хотя термин «песня-паразит» или «ушной червь» («earworm») впервые был использован в 80-х (как буквальный перевод с немецкого Ohrwurm), понятие это далеко не новое. Еще в двадцатых годах, композитор и музыкант, Николас Слонимски сознательно изобретал музыкальные формы и фразы, которые могли бы проникнуть в разум и, прикинувшись частью сознания, вертеться в мозгу, повторяясь. В 1876 году Марк Твен написал рассказ («Литературный кошмар», позже переименованный в «Режьте, братья, режьте!»), в котором рассказчик оказывается беспомощен, столкнувшись с «звучными виршами»:
Они мгновенно и неизгладимо врезались в мою память. Все время, пока я завтракал, они вихрем кружились в моей голове… я ожесточенно сопротивлялся этому, но без всякой пользы. В голове у меня гудело… [Я] поплелся в центр города, причем тут же обнаружил, что шагаю в такт этим неумолимым виршам. Я терпел, сколько мог, потом попробовал шагать быстрей… Я вернулся домой и промучился весь день до вечера; терзался в течение всего обеда, сам не понимая, что ем; терзался, рыдал и декламировал весь вечер; лег в постель, ворочался, вздыхал… (*перевод. Н.Дарузес*)
Через пару дней рассказчик встречает старого друга, священника, и невольно «заражает» его этой мелодией; священник, в свою очередь, «заражает» ею всю свою паству.
Что происходит, психологически и неврологически, когда песня или мелодия овладевает человеком? Какие характеристики делают мелодии и песни «опасными» и «заразительными»? Что это – причудливость звука, тембр или ритм? Или повторяемость? Или – возбуждение специальных эмоциональных резонансов и ассоциаций?
Мои собственные ранние песни-паразиты (brainworms) могут снова заиграть в моей голове, стоит мне о них подумать, даже если я не слышал их уже больше шестидесяти лет. Многие из них, мне кажется, имеют вполне определенную музыкальную форму, тональность или причудливость мелодии – возможно именно благодаря этим характеристикам они и отпечатались в моем мозгу. Они много значили для меня, потому как преимущественно это были еврейские песни и ектении, и они ассоциировались у меня с чувством преемственности и истории, с семейным теплом и единением. Одна из моих любимых песен, – мы исполняли ее перед обедом во время пасхального седера, – называлась “Had Gadya” (в переводе с арамейского «одна маленькая коза»). Это была песня с большим количеством повторов, постепенно набирающая силу, и ее нужно было исполнять (в еврейской версии) множество раз, а в нашем ортодоксальном доме мы всегда придерживались традиций. Дополнения, которые становились все длинней и длинней в каждом новом стихе, мы напевали, делая скорбное ударение в конце каждой строчки и отмечая жалобным вздохом каждую субдоминанту. Таким образом маленькая фраза из шести нот в минорной тональности исполнялась (я считал!) сорок шесть раз в течение одной песни, и это бесконечное повторение постепенно вбивало ее в мою голову. Песня жила в моем мозгу, как привидение в чулане, и наполняла мой разум по несколько раз в день на протяжении всех восьми дней Пейсаха, и после – медленно стихала, чтобы в следующем году снова вернуться. Какие именно качества сделали ее «заразительной»? Повторяемость и простота, или, может быть, эти странные, нелепые субдоминанты выступают в качестве нейронных посредников, создающих цепи (а это ощущается именно как цепь), способные к автоматическому самовоспроизведению? Или же мрачный юмор песни и ее торжественный, литургический контекст тоже играют здесь свою роль?
И, тем не менее, мне кажется, слова песни редко влияют на ее «заразительность» – даже лишенные слов композиции, такие, как заглавная тема из фильма «Миссия невыполнима» или пятая симфония Бетховена могут быть сильны настолько же, насколько сильны рекламные джинглы, в которых слова неотделимы от музыки (например “Плюх, плюх, шип, шип» в рекламе Алкозельцера или «Есть перерыв – есть Кит-Кат» из рекламы «Кит-ката»).
Для людей с заболеваниями неврологического характера песни-паразиты или другие подобные им явления – автоматические настойчивые повторения мелодии или слов песни – могут вызвать дополнительные осложнения. Роуз Р., одна из пациенток, страдавших от пост-энцефалического паркинсонизма (я описал ее в книге «Пробуждения»), рассказывала: находясь в состоянии анабиоза, она чувствовала себя так, словно была «заперта в музыкальной тюрьме» (так она выразилась) – семь пар нот (четырнадцать нот из арии «Povero Rigoletto») бесконечно вертелись в ее голове. Она также называла это состояние «музыкальный четырехугольник», внутри него она медленно расхаживала без остановок, из угла в угол. Это могло длиться часами и продолжалось, с интервалами, на протяжении всех 43-х лет ее болезни до тех пор, пока ее не «пробудил» препарат L-dopa.
Песня-паразит как явление обладает свойствами, очень похожими на состояния, характерные для людей, страдающих аутизмом, пациентов с синдромом Туретта или с обсессивно-компульсивным расстройством, – такие люди могут «подцепить» какое-нибудь слово или шум и повторять его, вслух или про себя, неделями, а иногда и дольше. Это особенно поразило меня в случае с Карлом Беннетом, хирургом с синдромом Туретта (я описал его в книге «Антрополог на Марсе»). «В этих словах для меня нет никакого смысла, – сказал он. – Чаще всего меня привлекает именно звук. Странный звук, любое странное имя может запустить механизм. И я зацикливаюсь на одном слове на два-три месяца. А потом, в одно прекрасное утро, меня отпускает, но на место исчезнувшего слова приходит новое». Но если непроизвольное повторение движений, звуков и слов обычно характерно для людей с синдромом Туретта, ОКР или повреждениями лобных долей мозга, то постоянно играющие в голове музыкальный фразы имеют почти универсальный характер – и тот факт, что песня-паразит может поселиться в голове у любого из нас, является самым веским доказательством огромной и иногда неуправляемой чувствительности человеческого мозга к музыке.
Я думаю, существует определенный диапазон между патологическим и нормальным состоянием, и в пределах этого диапазона песни-паразиты могут возникать внезапно, в полном масштабе, мгновенно овладевая человеком; а некоторые музыкальные произведения могут быть сокращены нашим мозгом до навязчивых фрагментов. Я в последнее время очень люблю мысленно играть у себя в голове третий и пятый концерты Бетховена для фортепиано, в исполнении Леона Флейшера (запись 60-х годов). Подобные «мысленные концерты» обычно длятся десять-пятнадцать минут и выглядят как полные, законченные произведения. Они приходят в голову, как незваные гости, два-три раза в день, и я всегда им рад. Но однажды, одной нервной бессонной ночью, их характер изменился, и я слышал только один быстрый перебор по клавишам (ближе к началу третьего концерта), длящийся десять-пятнадцать секунд и постоянно, сотни раз воспроизводящий сам себя. Как если бы музыка вдруг зациклилась, замкнулась где-то в плотной нейронной сетке и не могла выбраться из нее. К счастью, ближе к утру звуковая петля лопнула, и я снова получил возможность наслаждаться концертом в полной мере.
Все песни-паразиты объединяет одно – шаблонный, однотипный характер. Они имеют вполне определенную «продолжительность жизни», они могут греметь у нас в голове на всю катушку на протяжении часов или даже дней и потом просто затихнуть, и иногда – очень редко – возвратиться в виде коротких отрывков. Но, даже когда нам кажется, что они исчезли, на самом деле это не так – они просто затихли и как бы ждут нужного момента, чтобы выстрелить; наш мозг может сохранять повышенную чувствительность по отношению именно к этим фрагментам музыки, поэтому любой шум, ассоциация или напоминание о песне-паразите может вновь запустить механизм воспроизведения, иногда даже спустя годы. И они почти всегда обрывочны. Все это очень знакомо врачам-эпилептологам, потому что короткий эпилептический припадок обладает такими же свойствами – внезапные судороги, выброс энергии, конвульсии, потом затухание, но вероятность повторения припадка всегда остается.
Некоторые из моих знакомых, с которыми я веду переписку, сравнивают песни-паразиты с послеобразами, и поскольку я не понаслышке знаю и о первом, и о втором, я склонен согласиться с ними – я тоже вижу это сходство (термин «послеобраз» мы используем здесь в особом смысле, для обозначения гораздо более длительного эффекта, чем тот, который мы испытываем, взглянув на источник яркого света). После напряженного чтения данных ЭЭГ (электроэнцефалограммы) в течение нескольких часов мне обычно приходится делать перерыв, потому что я начинаю видеть волнистые линии на потолке и стенах. Или если я провел весь день за рулем, то все эти поля, заборы и деревья будут потом очень долго мелькать у меня перед глазами, не давая уснуть ночью. После целого дня проведенного в лодке, я буду чувствовать качку еще в течение нескольких часов после того, как сойду на берег. И астронавтам, например, после недели, проведенной в условиях почти нулевой гравитации космоса, нужно время – привыкнуть к земному тяготению. Все это – простые сенсорные эффекты, суть которых сводится к сохранению активности сенсорных систем низкого уровня из-за их перегрузки.
Песни-паразиты, в отличие от них, это конструкции восприятия, созданные на более высоком уровне мозговой деятельности. И все же оба эти понятия – как песни-паразиты, так и сенсорные эффекты – являются подтверждением простой идеи: любые виды стимуляции, от волнистых линий на отчетах ЭЭГ до музыки и навязчивых мыслей, могут стать причиной повышенной активности мозга.
У музыкального воображения и музыкальной памяти есть характерные признаки, не имеющие аналогов в визуальной сфере, и это очень важно для понимания работы нашего мозга – музыку и изображения он обрабатывает по-разному. Музыка в этом плане находится в более выгодном положении, ведь визуальный мир нам приходится «создавать», и наша память – ее избирательный и личный характер – всегда влияет на наше визуальное восприятие, в то время как музыку мы воспринимаем в чистом виде, она уже существует. Визуальная или социальная сцена может быть создана и пересоздана сотнями разных способов, в то время как воспоминание о музыке всегда очень близко к оригиналу. Естественно, и музыку мы тоже слушаем избирательно, и наше настроение и интерпретация здесь тоже играют свою роль, но основные музыкальные характеристики – темп, ритм, контуры мелодии и даже тембр – все это попадает в мозг практически в неизменном виде.
И эта точность – эта способность музыки отпечатываться в нашем сознании вопреки нашей воле – играет решающую роль в том, что касается предрасположенности людей к разного рода патологиями, связанным с музыкальным воображением или памятью; сила музыки настолько велика, что иногда такие вещи случаются даже с относительно немузыкальными людьми.
Вообще, повторяемость – это одно из основных свойств музыки. Стихи, баллады, песни – все они полны повторов. Любая классическая композиция состоит из вариаций и повторов одной заданной темы, и все великие композиторы – мастера повторов. Колыбельные и песни для детей обычно имеют всего один припев или рефрен. Повторы привлекают даже нас, взрослых; мы хотим получать стимул и вознаграждение снова и снова, и музыка дает нам это. Наверно, поэтому не стоит удивляться или жаловаться, если наша чувствительность к музыке делает нас уязвимыми.
Возможно ли, что песни-паразиты — это, в некоторой степени, современный феномен, распространенный преимущественно в наше время? Хотя и несомненно, что песни-паразиты ведут отсчет своего существования с того момента, когда один из наших предков впервые дунул в «флейту», сделанную из кости животного, или начал вырезать узоры на коре упавшего дерева, очень важно, тем не менее, что термин «песня-паразит» вошел в употребление именно в последние десятилетия. Когда Марк Твен в 1870-х годах писал свои рассказы, музыки было много, но в те времена она еще не стала вездесущей. Нужно было приложить усилия, чтобы услышать пение (или поучаствовать в совместном пении) – в церкви, на семейных праздниках, на вечеринках. Чтобы услышать инструментальную музыку, человек (если, конечно, у него не было пианино или любого другого инструмента дома) должен был идти, опять же, в церковь или на концерт. Но с появлением возможностей звуко- и видеозаписи, радиотрансляций все радикально изменилось. Музыка стала звучать отовсюду, ее количество за последние десятилетия увеличилось на порядок, и теперь мы окутаны непрестанным музыкальным фоном, где бы мы ни оказались, хотим мы того или нет.
Многие сегодня подключены к «Айподам» и целыми днями слушают любую музыку на свой вкус, совершенно забыв об окружающем мире – те же, кто не подключен к «Айподам», обречены бесконечно слушать музыку, звучащую повсюду с оглушающей громкостью: в ресторанах, барах, магазинах и спортивных залах. Этот шквал музыки оказывает сильное давление на исключительно чувствительные слуховые системы в нашем мозгу; и перегрузка этих систем может привести к тяжелым последствиям. В их числе – все более широкое распространение проблем со слухом, даже среди молодежи и особенно среди музыкантов. Другое следствие – это вездесущие и раздражающие песни-паразиты и навязчивые мотивы, которые без спросу вторгаются в наше сознание – такие мотивы могут быть бессмысленными, не более чем, например, темой из рекламы зубной пасты, но при этом избавиться от них совершенно невозможно.

Глава 6-1. Музыкальные галлюцинации.

В декабре 2002 года я консультировал Шэрил С., умную и добрую женщину 70-ти лет. В течение более чем пятнадцати лет миссис С. страдала от прогрессирующей глухоты вследствие поражения слухового нерва, и теперь она полностью потеряла слух.
За несколько месяцев до этого она научилась читать по губам и использовать сложные слуховые аппараты, но потом ее слух внезапно стал ухудшаться. Ее отоларинголог предложил пройти курс лечения преднизоном. Миссис С. постепенно увеличивала дозу и в течение недели чувствовала себя хорошо. «Но потом, – рассказала она, – на седьмой или восьмой день – к тому моменту моя доза составляла 60 миллиграммов – я проснулась среди ночи от чудовищного шума. Ужасный, отвратительный звук, похожий на грохот вагонетки или звон колоколов. Я заткнула уши, но это не помогло. Звук был такой громкий, что мне хотелось выбежать из дома». Сперва она подумала, что это пожарная машина остановилась где-то неподалеку, но, выглянув в окно, она увидела, что улица пуста. И только тут она поняла, что шум – в ее голове, и что она впервые в жизни испытывает галлюцинацию.
Примерно через час грохот сменила музыка: мелодии из «Звуков музыки» и песня «Michael, Row Your Boat Ashore» («Майкл, греби к берегу») – три-четыре такта той или другой мелодии повторялись в её голове с оглушающей мощностью. «Я прекрасно понимала, что никакой оркестр не играет неподалеку, что музыка – внутри меня, – говорила она. – Я боялась, что схожу с ума».
Врач посоветовал миссис С. постепенно сокращать дозу преднизона, она обратилась к неврологу, и тот предложил ей пройти курс лечения валиумом. К тому времени слух её снова пропал, но ни это обстоятельство, ни лечение валиумом, ни снижение дозы преднизона не повлияли на её галлюцинации. «Музыка» продолжала громко и навязчиво играть в ее голове и замолкала лишь в моменты, Когда миссис С. удавалось чем-то занять свой ум, – например, во время беседы или игры бридж. Репертуар её галлюцинаций несколько расширился, но всё ещё оставался довольно ограниченным и заурядным и состоял, в основном, из рождественских гимнов, партий из мюзиклов и патриотических песен. Она отлично знала все эти мелодии – она была одаренной пианисткой и часто играла их во время учёбы в колледже, на вечеринках. Я спросил ее, почему она воспринимает эту «музыку в голове» как «галлюцинации», а не как «музыкальное воображение».
«Это абсолютно разные вещи, – воскликнула она. – Это всё равно что думать о музыке или реально слышать её». Она отметила, что никогда раньше не переживала ничего подобного. Галлюцинации фрагментарны – несколько тактов того, несколько этого – переключаются произвольно, иногда прямо на середине такта; как будто сломанный проигрыватель включается и выключается в мозгу.
Все это было непохоже на её нормальное, последовательное и обычно послушное воображение – хотя она согласилась, что оно имело некоторое сходство с навязчивыми мелодиями, которые, как и у всех, иногда звучали в её голове. Но от навязчивых мелодий и нормального музыкального воображения ее галлюцинации отличало поразительное качество звучания. Устав от рождественских и популярных песенок, миссис С. пыталась вытеснить их, заменить, играя этюды Шопена на пианино. «Шопен задержался в моем мозгу на пару дней, – сказала она. – И одна из нот, верхнее Фа, играла снова и снова». Она боялась, что все ее галлюцинации станут такими – превратятся в бесконечное повторение двух или трех, или вообще только одной ноты, высокой, пронзительной, невыносимо громкой, «подобной тому верхнему Ля, которое Шуман слышал перед смертью».

  1. Роберт Журден в своей книге «Музыка, мозг и экстаз» («Music, the Brain, and Ecstasy») ссылается на дневники Клары Шуман, в которых она пишет, что её муж слышал «музыку восхитительную, какую никто на земле никогда не слышал, и инструменты звучали чудесно». Один из друзей Шумана сообщил, что «он освободился от бремени… в его голове играло чудесное, полностью завершенное музыкальное произведение! Будто бы вдалеке играл духовой оркестр, звучавший в великолепнейшей гармонии». Шуман, по всей видимости, страдал от маниакально-депрессивного синдрома или от шизоаффективного расстройства, а так же, ближе к концу жизни – от нейросифилиса. И, как пишет Питер Оствальд в своем исследовании «Шуман: музыка и безумие», галлюцинации, которыми Шуман иногда мог управлять и использовать для написания музыки, в концу жизни стали переполнять его разум, вырождаясь сперва в «ангельскую», а потом и в «демоническую» музыку, и в конце концов превратились в одну, «чудовищную» ноту ля, которая без остановки днями и ночами играла в его голове с нестерпимой интенсивностью.

Миссис С. была поклонницей Чарльза Айвза, и потому очень боялась, что у нее могут начаться так называемые «галлюцинации Айвза». (композиции Айвза часто состоят из двух и более мелодий, звучащих одновременно, но при этом иногда совершенно разных по характеру.) С ней ни разу такого не случалось – две галлюцинации никогда не звучали одновременно, но она всерьез опасалась, что это может произойти. Музыкальные галлюцинации обычно не мешали ей спать и не вторгались в ее сны, и когда она просыпалась по утрам, то первые несколько секунд слышала лишь тишину и задавалась вопросом, какова сегодня будет «мелодия дня» («tune du jour»).
Я провел неврологическое обследование миссис С. и не нашел никаких отклонений. Она прошла обследования с помощью ЭЭГ и МРТ, чтобы исключить эпилепсию и повреждения головного мозга, все выглядело вполне нормально. Единственным отклонением был ее слишком громкий голос и плохая артикуляция — последствия глухоты и нарушенного отклика. Ей нужно было смотреть на меня, когда я говорил, чтобы читать по моим губам. Неврологически и психиатрически с ней все было в норме, хотя она и была вполне справедливо опечалена тем фактом, что внутри нее происходят процессы, которые она не может контролировать. Кроме того, ее сильно расстраивала мысль о том, что галлюцинации могут быть признаком психического заболевания.
«Но почему только музыка? – Спрашивала она меня. – Ведь если бы это было психотическое, я бы слышала еще и голоса, правильно?»
Ее галлюцинации, ответил я, – это не психотическая, а неврологическая проблема, так называемые галлюцинации Бонне. Учитывая ее глухоту, слуховая зона головного мозга, лишенная обычной нагрузки, начала проявлять спонтанную активность, которая приняла форму музыкальных галлюцинаций, вызывая к жизни музыкальные воспоминания из ее прошлого. Мозг нуждается в поддержании постоянной активности и если он чувствует недостаток стимуляции, слуховой или визуальной, он стимулирует себя сам, с помощью галлюцинаций. Возможно, преднизон или внезапная глухота, для борьбы с которой он был назначен, подтолкнули её за какую-то грань, за которой вдруг возникли галлюцинации Бонне.
Я добавил, что недавнее исследование мозга с помощью томографии показало, что музыкальные галлюцинации связаны с поразительной активностью в нескольких зонах мозга: височных и лобных долях, базальных ганглиях и в мозжечке – в тех частях, которые в обычной ситуации отвечают за восприятие «реальной» музыки. И, в этом смысле, сообщил я миссис С., ее галлюцинации не были ни воображаемыми, ни психотическими, они были вполне реальными и физиологическими.
«Это очень интересно, – сказала миссис С. – Но слишком отвлеченно. Что вы можете сделать, чтобы остановить галлюцинации? Или мне придется жить с ними вечно? Мне даже думать об этом страшно!»
Я сказал, что «лекарства» от галлюцинаций не существует, но, возможно, нам удастся сделать их менее навязчивыми. Мы решили попробовать курс габапентина (нейронтина); хотя это антиэпилептический препарат, но иногда он помогает, если нужно снизить аномальную активность мозга, не важно связана ли она с эпилепсией или нет.
Во время следующего приема миссис С. сообщила, что габапентин вообще-то усугубил ее состояние – теперь к галлюцинациям добавились еще громкий тиннитус, звон в ушах. Но, несмотря на это, она стала гораздо спокойнее. Теперь она знала, что ее галлюцинации имеют физиологическую природу, что она не теряет рассудок; теперь она училась приспосабливаться к звукам в голове.
Что ее действительно огорчало, так это одни и те же постоянно повторяемые фрагменты композиций. Например, отрывки песни “America the Beautiful” повторялись в ее голове по десять раз каждые шесть минут (ее муж засекал время), и части “O Come, All Ye Faithful” по девятнадцать с половиной раз за десять минут. Был случай, когда повторяющийся фрагмент был сведен до двух нот.* «Услышать песню полностью, для меня это просто счастье», — сказала миссис С.
(*Диана Дойч, в Университете Калифорнии, в Сан-Диего, получала письма от многих людей, страдающих от музыкальных галлюцинаций, и она была поражена тем, как похожи их случаи – с течением времени галлюцинации становились короче, сокращались, иногда до одной-двух нот. Подобные состояния можно сравнить с состояниями «фантомных конечностей», которые с течением времени могут сжиматься или, наоборот, увеличиваться в размерах – таким образом фантомная рука может сжаться до размеров маленькой лапки, будто бы прикрепленной к плечу).
Миссис С. стала замечать, что мелодии в ее голове только с виду имели случайный порядок, на самом деле внушение, окружение и контекст играли все большую роль в стимулировании и формировании галлюцинаций. Так, например, однажды, проходя мимо церкви, она услышала мощное исполнение песни “O Come, All Ye Faithful” и сперва подумала, что музыка доносится из церкви. Или: приготовив французский яблочный пирог, она услышала фрагменты “Frère Jacques” на следующий день.
Был еще один препарат, который, как мне казалось, стоило попробовать: кветиапин (сероквел), однажды он уже был успешно использован для лечения музыкальных галлюцинаций. (*об этом случае сообщили Р.Р. Дэвид и Г.Г. Фернандез в Университете Брауна) И хотя я знал только об одном положительном случае, потенциальные побочные эффекты кветиапина были минимальны, и миссис С. согласилась принять небольшую дозу. Но особого эффекта я не заметил.
В то же время Миссис С. пыталась расширить репертуар своих галлюцинаций, чувствуя, что если она не приложит сознательного усилия, то мелодии в ее голове сократятся до трех-четырех бесконечно повторяемых песен. Так добавилась песня «Плавучий театр» (“Ol’ Man River”), которая играла в ее голове так медленно, что походила скорее на пародию. Миссис С. призналась, что никогда раньше не слышала настолько нелепого исполнения песни, поэтому ее нельзя было считать «записью» из прошлого, восстановленной из памяти, переосмысленной в юмористическом ключе. И тем не менее, для миссис С. это был прорыв, означавший, что ей-таки удалось увеличить степень контроля над своим сознанием, не просто переключаясь с одной галлюцинации на другую, но совершенствуя их, пусть и непреднамеренно. И хотя она все еще не могла остановить музыку, иногда она все же могла изменить ее усилием воли. Она больше не чувствовала себя беспомощной, пассивной и обремененной; она обрела контроль. «Я до сих пор постоянно слышу музыку, но или она становится мягче или это я лучше справляюсь с ней. Теперь я не огорчаюсь так сильно».
Миссис С. на протяжении многих лет думала о том, чтобы вставить себе кохлеарный имплант для компенсации потери слуха, но когда начались галлюцинации, она уже не вспоминала об этом. Потом она узнала о хирурге в Нью-Йорке, который вставлял импланты плохослышащим пациентам с музыкальными галлюцинациями, и, как выяснилось, импланты не только возвращали слух, но и устраняли галлюцинации. Этот факт очень взволновал миссис С., и она решила попробовать.
Когда имплант был установлен и, через месяц, активирован, я позвонил миссис С., чтобы узнать о ее состоянии. Она была очень разговорчива. «Все замечательно! Я слышу каждое ваше слово! Вставить имплант – это лучшее решение в моей жизни».
Я снова встретил миссис С. через два месяца после того, как имплант был активирован. Раньше её голос был слишком громким и монотонным, но теперь, когда она могла слышать себя, он приобрёл нормальное, хорошо модулированное звучание на высоких и низких тонах, которых до этого не было. Раньше, когда мы беседовали, ей приходилось постоянно фокусировать взгляд на моём лице и губах, теперь же она могла свободно оглядывать комнату во время разговора. Она явно была в восторге от происходящего. Когда я спросил, как она себя чувствует, она ответила: «Очень, очень хорошо. Я могу слышать своих внуков, я могу отличить мужской голос от женского по телефону… это полностью изменило мою жизнь».
К сожалению, у новой жизни были и свои недостатки: миссис С. больше не могла наслаждаться музыкой. Ее имплант не обладал достаточной чувствительностью к распознаванию высоты звука, и она с трудом могла различать музыкальные интервалы, которые, собственно, лежат в основе построения музыкальных композиций. И точно так же миссис С. не заметила никаких изменений в отношении того, что касалось ее галлюцинаций. «Моя «музыка» – Я не думаю, что что-то изменится, если стимуляция импланта будет сильнее. Теперь это моя музыка. Она словно вращается в моей голове. Я думаю, что она останется со мной навсегда».
(* Майкл Хорост описал свой собственный опыт использования кохлеарного импланта в книге «Обновление: как, став частью компьютера, я стал человеком» (Rebuilt: How Becoming Part Computer Made Me More Human). Его опыт сильно отличался от опыта миссис С.:
«Через неделю или две после активации, бешеный оркестр в моей голове заметно поредел, многие его члены были уволены. Имплант погасил слуховые галлюцинации так же, как солнце гасит звездное небо, делает его невидимым для глаз. Когда я снимаю наушник, я все еще слышу мягкое рычание отдаленной толпы. Но теперь это уже не похоже на рёв взлетающего истребителя, или гул ресторана с тысячей посетителей, или скоростную дробь джаз-барабанщиков. Это как если бы слуховая зона моего мозга злобно говорила мне, «если ты не дашь мне звуки, я придумаю их сама». И продолжала придумывать их, безостановочно, тем активнее, чем слабее становился мой слух. Но теперь, когда она насытилась, она снова счастлива и поэтому заткнулась. Впервые в жизни я осознал, что могу снять одежду и пойти лечь спать в глубокой, благословенной тишине.)
Хотя миссис С. до сих пор говорила о своих галлюцинациях как о механизме, она больше не воспринимала их, как нечто чужеродное – она пыталась мирно сосуществовать с ними.
Дуайт Мамлок, образованный мужчина семидесяти пяти лет с легкой высокочастотной глухотой, встретился со мной в 1999. Он рассказал мне, как впервые «услышал музыку» – очень громко и в мельчайших деталях – за десять лет до этого в самолете, когда летел из Нью-Йорка в Калифорнию. Ее, казалось, вызвало гудение двигателя, словно музыка была продолжение этого гула – и, действительно, все кончилось, когда он вышел из самолета. Но позже оказалось, что во время каждого полета он слышал похожий музыкальный аккомпанемент. Он находил это немного странным, был даже слегка заинтригован, иногда это казалось ему забавным, иногда – раздражало, но он никогда всерьез не думал о том, откуда эта музыка берется.
Картина изменилась, когда он летел в Калифорнию летом 1999-го, в этот раз музыка продолжала играть даже после того, как он вышел из самолета. Она играла почти без остановок в течение трех месяцев к тому времени, когда он пришел ко мне. Как правило, все начиналось с гудения, которое потом превращалось в музыку. Громкость музыки менялась; она становилась очень громкой, когда Дуайт заходил в шумное помещение, например, в вагон метро. Ее было сложно выносить, она играла без перерывов, была неконтролируема, навязчива, мешала ему заниматься своими делами и часами не давала уснуть по ночам. Когда он просыпался после глубокого сна, музыка снова начинала звучать в его голове уже через несколько минут или даже секунд. И хотя посторонние шумы усиливали его внутреннюю музыку, он, как и Шерил С., обнаружил, что может снизить ее громкость или даже заставить замолчать, если направит свое внимание на что-то другое – он ходил на концерты, смотрел телевизор, заводил оживленный разговор или что-нибудь в этом роде.
Когда я спросил мистера Мамлока, на что похожа его внутренняя музыка, он злобно воскликнул, что она «тональная» и «банальная». Эти эпитеты меня заинтриговали, и я спросил, почему он использовал именно их. Он объяснил, что его жена композитор, она пишет атональную музыку, а сам он любит Шёнберга и других атональных композиторов, хотя, признался он, классическая музыка ему тоже по душе, особенно камерная. Но музыка в его галлюцинациях была совершенно другая. Он рассказал, что это началось с немецкой рождественской песни (он тут же напел ее) и других рождественских песен и колыбельных; потом последовали марши, особенно Нацистские марши, которые он слышал в детстве, когда жил в Гамбурге в 30-е. Эти песни особенно раздражали его, ведь он еврей, выросший во времена террора Гитлерюгенда, когда воинствующие банды бродили по улицам в поисках евреев. Марши гремели в его голове в течение месяца или вроде того (как и колыбельные – до них) и затем «рассеялись», сказал он. И после он стал слышать отрывки пятой симфонии Чайковского – и это тоже противоречило его вкусу. «Слишком шумный… эмоциональный… напыщенный».
Мы решили попробовать курс лечения габапентином, и когда доза достигла 300 миллиграмм три раза в день, мистер Мамлок сообщил, что музыкальные галлюцинации значительно ослабли – теперь они почти не появлялись спонтанно, хотя посторонний шум, вроде стука клавиш печатной машинки, все еще мог спровоцировать их появление. В тот момент он написал мне: «Это лекарство творит чудеса. Раздражающая «музыка» в голове практически исчезла… моя жизнь поистине изменилась в лучшую сторону».
И все же через два месяца габапентин утратил контроль над музыкой, и галлюцинации мистера Мамлока снова обрели власть над ним, хотя и не такую сильную, как раньше, до лечения. (он не мог выносить большие дозы габапентина, потому что они оказывали на него седативное воздействие).
Прошло пять лет, а музыка все так же играет в его голове, хотя он и научился жить с этим. Его слух ухудшился еще сильнее, и теперь он носит слуховой аппарат, но это никак не повлияло на его галлюцинации. Иногда он принимает габапентин, если попадает в слишком шумное место. Но, как ему удалось выяснить, лучшее лекарство – это реальная музыка, которая заставляет молчать музыку в его голове – хотя бы на время.
Джон С., выдающийся композитор шестидесяти с лишним лет, не страдал глухотой и вообще не имел серьёзных проблем со здоровьем. Он обратился ко мне, потому что, по его словам, у него был «Ай-под» в голове, который играл музыку, в основном популярные мелодии из его детства и отрочества. Музыку, которую он не любил, но которую слышал в ранние годы. Его это ужасно раздражало. Хотя «Ай-под» затихал, когда мистер С. слушал настоящую музыку, читал или беседовал с кем то, но «музыка» снова возвращалась в моменты, когда он не был ничем занят. Иногда он говорил «Хватит!» (про себя или даже вслух), и внутренняя музыка замолкала на тридцать-сорок секунд, но потом возвращалась. Джон всегда знал, что его «Ай-под» играет у него в голове, и в то же время он понимал, что эта «музыка» не имеет ничего общего с нормальным воображением (произвольным и непроизвольным), которое занимало важную часть его жизни и было особенно активно в моменты, когда он сочинял. «Ай-под», казалось, включался сам собой – всегда некстати, спонтанно, безостановочно, с множеством повторов. По ночам это было весьма неприятно.
Музыка, которую сочиняет Джон, очень замысловата и сложна, и интеллектуально и композиционно, и он признался, что для него всегда было непросто сочинять. И теперь, с Ай-подом в мозгу, он засомневался, не выбрать ли ему более «лёгкий путь», одалживая в прошлом уже существующие мелодии вместо того, чтобы ломать голову в поисках новых идей. (Такая установка казалась мне маловероятной, поскольку, хотя он и занимался творчеством всю свою жизнь, «Ай-под» появился только шесть-семь лет назад.) Что интересно: хотя музыка, составляющая его галлюцинации, в оригинале обычно была вокальной или оркестровой композицией, в его голове она автоматически перекладывалась в фортепианное произведение, зачастую исполняемое в другом ключе. И он внезапно обнаруживал, что его руки физически «играют» это переложение для фортепьяно «почти сами по себе».
Он чувствовал, что здесь задействовано два процесса: обратный поток старых песен, «музыкальной информации, хранившейся в банке памяти», и – активная их переработка в мозгу композитора (и пианиста).
Музыкальными галлюцинациями я заинтересовался больше тридцати лет назад. В 1970 году, в возрасте семидесяти пяти лет, с моей матерью произошёл очень странный случай. Она все еще была практикующим хирургом, без каких либо слуховых и когнитивных нарушений, и она рассказала мне, как однажды ночью в голове у нее зазвучали патриотические песни времен Англо-Бурской войны. Это потрясло ее, ведь она не вспоминала эти песни уже более семидесяти лет и вообще не была уверена, что они сохранили хоть какое-то значение лично для нее. Она была поражена точностью воспроизведения песен, ведь обычно она была неспособна удержать мелодию в голове. Песни оставили ее через пару недель. Моя мать имела кое-какие неврологические навыки, и она чувствовала, что у этой внезапной вспышки давно забытых песен должна быть органическая причина: возможно, небольшой или же бессимптомный инсульт, а может быть, все дело в ресерпине, который она принимала для нормализации кровяного давления.
Нечто подобное случилось с Роуз Р., одной из моих постэнцефалических пациенток (я описал ее случай в «Пробуждениях»). В 1969 году я стал давать ей препарат L-dopa, и она пробудилась, хотя до этого находилась в «замороженном» состоянии на протяжении десятилетий. Она тут же потребовала магнитофон и в течение нескольких дней записала на него бесчисленное количество непристойных песенок из ее молодости, игравших в мюсик-холлах 1920-х годов. Роуз была поражена этим фактом гораздо больше остальных. «Это потрясающе, – говорила она. – Я не могу понять. Я не слышала этих песен и не думала о них уже больше сорока лет. Не могу поверить, что они все это время были в моей голове. Но теперь они без остановки вертятся в моем сознании».
В тот момент Роуз была в неврологически возбужденном состоянии, и когда я снизил дозу L-dopa, она тут же «забыла» все эти ранние музыкальные воспоминания и так больше и не смогла вспомнить ни одной строчки из тех песен, что записала на магнитофон.
Ни Роуз ни моя мать не использовали термин «галлюцинации». Возможно, они сразу поняли, что у их музыки не было внешнего источника; возможно, их состояние было не галлюцинацией, а скорее набором очень ярких, но навязанных музыкальных образов, и это состояние было для них небывалым и удивительным. В любом случае, это переживание оказалось преходящим для них обеих. Через несколько лет я написал о двух моих пациентках из дома престарелых, миссис О’C и миссис О’М., которые страдали от поразительных галлюцинаций.* (Это эссе «Реминисценция» включено в мою книгу «Человек, который принял жену за шляпу»).
Миссис О’М «слышала» три песни, которые быстро сменяли одна другую: “Easter Parade,” («Пасхальный парад») “The Battle Hymn of the Republic,” («Боевой гимн Республики») и “Good Night, Sweet Jesus.” («Доброй ночи, дорогой Иисус»).
«Я возненавидела их, – говорила она. – Это было, словно какой-то безумный сосед постоянно включает одну и ту же пластинку».
Миссис О’С, женщина восьмидесяти лет с лёгкой формой глухоты, однажды во сне слышала ирландские песни и, проснувшись, обнаружила, что песни все еще играют, так громко и четко, что она решила – кто-то оставил радио включенным. Песни играли в ее голове на протяжении семидесяти двух часов и после этого стали стихать и потеряли стройность. Они полностью замолчали через несколько недель.
Мои записи о состоянии миссис О’С и миссис О’М были опубликованы в 1985 году и вызвали широкий резонанс, многие люди, прочитав эссе, написали в колонку комментатора «Дорогая Эбби», публиковавшуюся во многих газетах,сообщая, что они тоже испытывали подобные галлюцинации. «Эбби» в свою очередь попросила меня прокомментировать эти письма в ее колонке. Я сделал это 1986 году, подчеркнув неопасную, непсихотическую природу подобных галлюцинаций – и я был удивлен, когда редакцию затопил целый поток писем от читателей. Десятки людей писали мне, многие давали детальные описания своих музыкальных галлюцинаций. Такой внезапный наплыв сообщений навел меня на мысль, что, возможно, галлюцинации – это гораздо более распространенное явление, чем я предполагал – или даже более, чем считалось в медицинской профессиональной среде.
С тех пор я в течение двадцати лет продолжал получать письма с описанием симптомов и стал замечать подобные состояния у моих собственных пациентов.
Еще в 1894 году, У.С. Колман, врач-терапевт, опубликовал свои заметки «Галлюцинации в состоянии ясного сознания, связанные с локальными органическими расстройствами» (“Hallucinations in the Sane, Associated with Local Organic Disease of the Sensory Organs, Etc.”) в Британском Медицинском Журнале. Но, невзирая на этот и другие единичные отчеты, музыкальные галлюцинации считались очень редким явлением, и в медицинской литературе им почти не уделяли внимания до 1975 года.*
(*В 1975 году, Норманн Гешвинд и его коллеги опубликовали работу, в ней они предупреждали опубликовали оригинальную работу, в которой предупреждали, что неврологи не уделяют достаточного внимания этому синдрому (см. Росс, Джоссман и др.) В последние два десятилетия музыкальные галлюцинации все чаще обсуждались в медицинской литературе, и в начале 1990-х, Д.Е. Берриос опубликовал два исчерпывающих обзора подобной литературы. Наиболее обширные клинические исследования музыкальных галлюцинаций в пределах одной социальной группы на сегодняшний день провели Ник Уорнер и Виктор Азиз. В 2005 году они опубликовали результаты пятнадцатилетнего исследования заболеваемости, феноменологии и экологии музыкальных галлюцинаций у пожилых людей в южном Уэльсе
Уайлдер Пенфилд и его коллеги в Монреальском Неврологическом Институте написали знаменитую в 1950х и 60х годах работу об «эмпирике эпилептических припадков», в которой описали случаи, когда пациенты с эпилепсией височной доли слышали мелодии из прошлого (хотя в данном случае песни имели пароксизмальный, непродолжительный характер и часто сопровождались визуальными и другими галлюцинациями). Отчеты Пенфилда оказали влияние на многих неврологов моего поколения, и когда я писал о миссис О’С и миссис О’М, их фантомную музыку я списывал на счет некой эпилептической активности.
Но в 1986 году, огромный поток писем от читателей дал мне понять, что эпилепсия височной доли – это лишь одна из многих возможных причин музыкальных галлюцинаций, и, что самое важное, одна из самых редких причин.*)
Очень разные факторы определяют предрасположенность человека к музыкальным галлюцинациям, но их проявления удивительно однообразны. Возбуждающий стимул может идти от периферической нервной системы (например, в случае поражений органов слуха) или от центральной нервной системы (например, при эпилептических припадках и инсультах), но похоже, что у них есть общий конечный путь, общий для всех церебральный механизм. Большинство моих пациентов и корреспондентов отмечали, что музыка, которую они «слышат», сначала кажется «внешней» – словно поблизости работает радио или телевизор, или сосед включил магнитофон, или какая-то группа играет за окном, что угодно – и когда выясняется, что никакого внешнего источника поблизости нет, пациентам приходится признать, что музыку создаёт их собственный мозг. Они никогда не говорят об этом, как о «воображении», но – как о странном, автономном механизме, заработавшем в мозгу. Они говорят о «пленках», об «цепочках», о «радио» или о «записях» в мозгу; один из моих корреспондентов назвал это «внутричерепной музыкальный автомат».
Галлюцинации иногда проявляются с огромной силой («Эта проблема настолько сильна, что она рушит мою жизнь», – написала мне одна женщина), и все же многие из моих корреспондентов весьма неохотно говорят о своих музыкальных галлюцинациях, опасаясь, что их сочтут сумасшедшими – «Я не могу рассказать людям, они ведь Бог знает что подумают», – написал один человек. «Никогда никому не рассказывал, боялся, что меня упекут в психушку», – написал еще один. Другие, даже признаваясь в том, что слышат музыку, обычно с изрядной долей смущения используют термин «галлюцинация» и говорят, что им было бы гораздо легче жить в этом необычном состоянии, гораздо проще говорить о нём, если бы они могли использовать для него другое слово.*
(*По результатам некоторых исследований было высказано предположение, что у людей, страдающих шизофренией, в дополнение к психическим галлюцинациям могут наблюдаться и музыкальные, и что два эти явления могут быть связаны (см. Гермеш Конас и соавт., 2004 Мой собственный 25-летний опыт работы в государственной психиатрической больнице, где я всегда спрашивал каждого пациента о голосовых и музыкальных галлюцинациях, не подтверждает такие связи.
У меня были сотни пациентов, признавшихся, что слышат голоса, и лишь несколько таких, кто слышал музыку. И только один мой пациент, Энджел С., слышал и голоса и музыку одновременно и мог четко отличить их друг от друга. Он слышал «голоса», которые обращались к нему, осуждали его, угрожали, льстили, командовали им с тех пор, как у него проявилось первое психотическое расстройство, в возрасте 18 лет. «Музыку» же он начал слышать лишь когда ему было уже за тридцать, когда он начал глохнуть. Музыка не пугала его, хотя и приводила в недоумение – в то время как галлюцинаторные голоса, командующие им, были наполнены угрозой и внушали ужас. Музыкальные галлюцинации сперва проявились в виде «беспорядочного бормотания», похожего на шум толпы, и потом оформились в музыку – в музыку, которую он любил. «Раньше я слушал Испанские пластинки, – говорил он, – и теперь я как бы снова слушаю их, только самих пластинок нет». Иногда в музыку вплетались и другие шумы – «бормотание», похожее на то, что он слышал в самом начале, гул «словно самолеты пролетают над головой» и «шум фабрики», похожий на грохот швейных машинок. Юкио Изуми с коллегами, изучавшие пациента с голосовыми и музыкальными галлюцинациями одновременно, обнаружили «явно различные» пути регионарного мозгового кровотока, «возможно, отражающие разные причины возникновения этих двух типов галлюцинаций».*).
И все же, несмотря на то, что музыкальные галлюцинации имеют много общих черт – непрерывность, фрагментарный и повторяющийся характер, навязчивость и произвольность, а так же тот факт, что в самом начале все пациенты воспринимают их как музыку извне – конкретные симптомы могут варьироваться довольно широко. Также широко может отличаться роль галлюцинаций в жизни людей в зависимости от того, принимают ли они важность и уместность этой музыки, становится ли она частью их личного репертуара, или же остаётся чужеродной, фрагментарной и бессмысленной.

Каждый человек, сознательно или бессознательно, находит свой собственный способ справиться с психическим вторжением «музыки». Гордон Б., профессиональный скрипач из Австралии, 79 лет, в детстве повредил правую барабанную перепонку, и впоследствии это обернулось прогрессирующей потерей слуха и свинкой в зрелом возрасте. Он написал мне о своих музыкальных галлюцинациях:
Примерно в 1980-м я заметил первые признаки тиннитуса; он проявлялся в виде постоянной, высокой фа. В течение следующих нескольких лет звук не один раз менял высоту и становился все более раздражающим. К тому времени я уже страдал от довольно значительной потери слуха и искажения звуков в правом ухе. В ноябре 2001-го, когда я совершал двухчасовую поездку на поезде, звук дизельного двигателя зазвучал в моей голове чудовищным скрежетанием, которое длилось еще несколько часов после того, как я покинул поезд. В течение следующих нескольких недель я постоянно постоянно слышал скрежещущие шумы..*
(*Тиннитус иногда предшествует или сопутствует музыкальным галлюцинациям, но часто так же проявляется как самостоятельный симптом. Иногда он имеет чистый тон, в случае с Гордоном Б., он звучал как высокая нота фа; чаще всего он похож на шипение или звон. Сперва Гордон принимал звон/свит/шипение в ушах за внешние звуки.
Когда несколько лет назад я услышал тиннитус, я подумал, что это пар выходит из радиатора, и лишь когда этот шум «последовал» за мной на улицу, я понял, что звук генерируется моим мозгом. Тиннитус, как и музыкальные галлюцинации, иногда может достичь такой громкости, что пациенту станет трудно слышать голоса людей.*)
«На следующий день, – писал он, – скрежет заменила музыка; и с тех пор она играет в моей голове 24 часа в сутки, словно нескончаемый CD… все остальные звуки, – скрежет, тиннитус, – исчезли». *
(*В случае с Гордоном, как и в случае с Шерил С., музыке предшествовали механические шумы. Пытался ли мозг наложить какой-то порядок на хаотические звуки? Нечто подобное произошло с Майклом Хоростом, когда, в течение нескольких часов, он из слабослышащего человека превратился в полностью глухого – и вместе с этим у него начались музыкальные галлюцинации. В своей книге «Обновление» он описывает ситуацию, когда каждый его день начинался с шума и заканчивался музыкой:
Странно, но я не жил в полной тишине, как ожидалось. По меньшей мере, это было бы мне привычно, поскольку я всегда мог снять слуховой аппарат и ощутить практически полную тишину. Теперь я слышал то грохот речного потока, то рёв реактивного двигателя, то гул ресторана с тысячей посетителей, которые говорили все разом. Это был бесконечный и подавляющий звук. Но были и утешительные моменты. К вечеру бормотание и звон колоколов стихали. Они становились величественными, звонкими и глубокими. Я словно слышал огромный орган, играющий медленную и плавную мелодию панихиды без ритма и размерности, полную торжественного величия… это было похоже на панихиду по моему умирающему слуху. Но, даже умирая, мой слух позаботился о том, чтобы на его похоронах звучала восхитительная музыка *)
В большинстве своем эти галлюцинации не более чем «музыкальные обои, бессмысленные музыкальные фразы и фрагменты». Но иногда в их основе лежит музыка, которую он изучает в данный момент, и галлюцинации творчески видоизменяют её – скрипичное соло Баха может превратиться в «иллюзорную музыку в исполнении восхитительного оркестра, и когда это происходит, оркестр одну за другой играет вариации на тему этого произведения». «Мои галлюцинации, — подчеркнул Гордон, — охватывают весь спектр настроений и эмоций… их ритмическая структура напрямую зависит от моего настроения. Если я расслаблен… то в голове у меня играет очень нежная и сдержанная музыка… в течение дня она может стать громкой и безжалостной, с настойчивым барабанным боем на заднем плане».

Глава 6-2. Музыкальные галлюцинации.

Другие, немузыкальные звуки могут влиять на содержание музыкальных галлюцинаций: «всякий раз, когда я стригу газон, например, в голове моей начинает играть мотив который, как я понял, возникает только тогда, когда работает газонокосилка… и для меня очевидно, что гул газонокосилки заставляет мой мозг выбрать именно эту композицию». Иногда же, прочитав название песни, Гордон тут же начинает слышать ее в своей голове.
В другом письме он написал: «мой мозг создает мелодии, которые часами настойчиво мучают мое сознание, даже в те моменты, когда я играю на скрипке». Это признание заинтриговало меня, оно было ярким примером того, как два разных процесса – сознательная игра на музыкальном инструменте и автономная музыкальная галлюцинация – могут происходить одновременно. Тот факт, что Гордон мог продолжать играть и даже выступать, несмотря на галлюцинации, не может не вызывать восхищения – это триумф воли и концентрации. Причем играл он так хорошо, что, по его собственному признанию его жена-виолончелистка даже не заметила, что у него есть какие-то проблемы»Возможно, — писал он, — галлюцинации стихают, если я концентрируюсь на том, что играю в настоящий момент». Но в другой менее напряженной ситуации, например, при посещении концерта, музыка в его голове играла так же громко, как настоящая. «После этого я перестал посещать концерты».
Как и некоторые другие мои пациенты, он обнаружил, что хотя и не в силах остановить музыкальные галлюцинации, он часто может изменить их:
«Я могу изменить музыку усилием воли, просто подумав о другой композиции, после чего в течение нескольких секунд в голове моей заиграют сразу несколько мелодий, а потом одна из них, та, о которой я подумал, вытеснит все остальные».
Это галлюцинаторное исполнение, заметил он, всегда идеально по точности и чистоте звука, в нем не бывает тех искажений, которые создают мои собственные уши».*
(*Одна из моих пациенток в доме престарелых, Маргарет Х., несколько лет страдала от проблем со слухом – тяжёлая степень глухоты правого уха и умеренная степень глухоты левого, обе прогрессирующие. Ее жалобы, тем не менее, были связаны не столько с потерей слуха сколько с » ректрутментом» – преувеличенной и аномальной чувствительности к звукам. Она жаловалась на неприятный акцент, который делает некоторые голоса почти невыносимыми». Годом позже она рассказала мне: «Я хожу в церковь, но звуки органа и пение становятся все громче и громче в моей голове, они нарастают как снежный ком, и в какой-то момент становятся нестерпимыми».

Она начала носить беруши; от слухового аппарата она отказалась, чувствуя, что он только усилит неприятные ощущения и искажения звуков. Маргарет Х. никогда не страдала от музыкальных галлюцинаций, и вдруг однажды, через пять лет после описанных событий, она проснулась и услышала голос, поющий припев песни “My Darling Clementine” снова и снова и снова. «Это была милая, мягкая мелодия, которая потом вдруг взвилась, стала громкой, джазовой, шумной, и совсем не нежной Поначалу она мне даже нравилась, но потом стала грубой и растеряла мелодичность». В течение следующих двух дней она была уверена, что отец О’Брайан, пациент в палате по соседству, постоянно слушает старую запись Фрэнка Синатры.

Галлюцинации миссис Х. по своим свойствам были похожи на ее ранние слуховые расстройства – возрастающая интенсивность, искажения, дискомфорт. И в этом смысле она не похожа на Гордона Б. и других людей, чьи случаи я уже описал, ведь в их галлюцинациях не было искажений (хотя они и могли слышать искажения при прослушивании реальной музыки)*
Пытаясь объяснить свои галлюцинации, Гордон писал, что перед концертами он замечал за собой, что мысленно повторяет те пассажи, которые только что проработал, на случай, если ему удастся найти более удобную аппликатуру или улучшить смычковую технику, и эти различные варианты воображаемого исполнения могли вызвать музыку, звучащую снова и снова в его голове. И теперь он задавался вопросом: могли ли эти навязчивые мысленные репетиции стать причиной галлюцинаций. Но он чувствовал, что между его воображаемыми репетициями и музыкальными галлюцинациями есть принципиальная разница.
Гордон консультировался у нескольких неврологов Его обследовали с помощью магнитно-резонансной и компьютерной томографии, а также провели круглосуточный мониторинг ЭЭГ, но результаты этих обследований оказались в норме. От галлюцинаций его не избавили ни слуховой аппарат (хотя он сильно улучшил его слух), ни акупунктура, ни лекарства, включая Клоназепам, Рисперидон и Стелазин. Его музыкальные галлюцинации все так же не давали ему спать по ночам
«У вас есть какие-нибудь идеи?» — спросил он у меня в одном из писем. Я предложил ему поговорить со своим лечащим врачом насчет Кветиапина, лекарства, которое помогло некоторым пациентам. И через несколько дней он написал мне письмо, в котором был очень взволнован:
Я хочу, чтобы вы знали: на четвертую ночь после того, как я стал принимать лекарство, примерно в три утра, я пролежал в постели уже два часа без всякой музыки в голове! Это было невероятно – это первый за четыре года прорыв. Хотя музыка и вернулась на следующий день, в целом она звучала более сдержанно. Это вселяет надежду.
Через год Гордон написал мне, что до сих пор принимает небольшие дозы Кветиапина перед тем, как лечь в постель; громкость музыкальных галлюцинаций снижается, и он может спать. Он не принимает Кветиапин днем – лекарство лекарство вызывает сонливость – и при этом он продолжает практиковаться на скрипке несмотря на галлюцинации. «Полагаю, — заключил он, — теперь можно сказать, что я научился жить с ними».
Большинство моих пациентов и корреспондентов с музыкальными галлюцинациями страдают от глухоты, во многих случаях достигшей тяжелой степени. Многие, но не все, так же переживают что-то вроде «шума у ушах» — урчание, шипение или другие формы тинитуса, или, или же парадоксальный феномен рекрутмента – ненормальную и часто неприятную громкость некоторых голосов или звуков. Иногда сторонние факторы, — например, болезнь, хирургическая операция или дальнейшее ослабление слуха, — будто бы подталкивают человека за некую черту, за которой начинаются галлюцинации.
Примерно пятая часть моих корреспондентов не имеет значительных проблем со слухом – и только два процента из тех, кто страдает от потери слуха, переживают музыкальные галлюцинации (но, учитывая количество пожилых людей с прогрессирующей глухотой, это значит, что, потенциально, сотни тысяч людей находятся в зоне риска и могут страдать от музыкальных галлюцинаций). Большая часть моих корреспондентов – люди пожилого возраста, и есть значительное пересечение между двумя группами – между пожилыми и слабослышащими. То есть в то время как ни возраст ни потеря слуха сами по себе не являются причиной слуховых галлюцинаций стареющий мозг вкупе с нарушениями слуха или с другими факторами может подтолкнуть неустойчивый баланс возбуждения и торможения к патологической активности систем мозга, отвечающих за слух и восприятие музыки.
Некоторые из моих корреспондентов и пациентов, однако, не являются ни пожилыми ни слабослышащими; одним из них, к примеру, был девятилетний мальчик.
Существует очень мало задокументированных случаев музыкальных галлюцинаций у детей – хотя и не ясно, является ли эта статистика показателем редкости такого рода галлюцинаций или все же проблема в том, что дети не способны или не хотят говорить о них.
Но у Майкла Б. несомненно были музыкальные галлюцинации. Его родители сообщили, что это были постоянные, «безжалостные мелодии, с утра до ночи… песня за песней. Когда он устает или нервничает, музыка становится еще громче и начинает искажаться». Впервые Майкл пожаловался, когда ему было семь, он сказал: «Я слышу музыку в голове. … Надо посмотреть, включено ли радио». Но скорее всего впервые он испытал эти ощущения даже в более раннем возрасте, в пять лет, во время поездки в машине он иногда начинал кричать, и закрывал уши, умоляя выключить радио – хотя оно не было включено.
Майкл не мог избавиться от своих музыкальных галлюцинаций, хотя он мог подавить или заменить их до некоторой степени, слушая или играя знакомую музыку, или используя генератор белого шума, особенно ночью. Но стоило ему проснуться утром, говорил он, музыка снова включалась. Она могла стать невыносимо громкой, когда он чувствовал, что на него давят – он мог закричать и в такие моменты впадал, по выражению его матери, в некую «акустическую агонию». Он кричал: «Вытащите это из моей головы! Вытащите!» (Это напомнило мне историю, на которую ссылается Роберт Журден, о детстве Чайковского. В ней рассказывается, что однажды его застали плачущим в своей постели. Он говорил: «Эта музыка! Она здесь, у меня в голове. Спасите меня от нее!» — плакал он). Для Майкла никогда не было «каникул от музыки», подчеркнула его мать. «Он не способен насладиться красотой тихого заката, прогулкой в тихом лесу, спокойно поразмышлять, или почитать книгу без того, чтобы на заднем плане не играли какие-то музыканты».
Но недавно он начал принимать лекарства, чтобы снизить возбудимость коры головного мозга, и специфически ту её область, что отвечает за восприятие музыки; и медикаменты дали некоторый результат, хотя музыка до сих пор остается навязчивой. Его мать недавно написала мне: «Прошлым вечером Майкл был счастлив, потому что его внутренняя музыка замолчала на пятнадцать секунд. Такого раньше никогда не бывало».*
(* Три года спустя мать Майкла снова написала мне: «Майклу сейчас двенадцать, он в седьмом классе и он продолжает слышать непрерывную музыку. Мне кажется, теперь он лучше справляется с этим. Только когда у него в школе возникает стрессовая ситуация, тогда у него появляется мигрень, и музыка в таких случаях становится очень громкой и начинает перемешиваться в его голове, как если бы кто-то крутил ручку радиоприемника, пытаясь сменить станцию. К счастью в этом году такое происходит все реже и реже. И вот что интересно: когда Майкл слышит музыку его мозг автоматически записывает ее, и после этого он может вспомнить и сыграть мелодию даже годы спустя, так, словно только что ее услышал. Он любит сочинять собственную музыку, у него идеальный слух.*)
Помимо тех людей, кто терпит муки от громких и навязчивых галлюцинаций, есть и другие, у которых мелодии в голове звучат так мягко, и их так легко проигнорировать, что у человека даже мысли не возникнет о том, что это требует лечения. Именно так произошло с Джозефом Д., 84-летним врачом-ортопедом на пенсии. Он страдал умеренной степенью глухоты и несколько лет назад бросил попытки сыграть что-то на своём «Стейнвее», потому что звуки инструмента приобретали какой-то «жестяной» оттенок, если он играл с включенным слуховым аппаратом; если же он выключал аппарат, музыка казалась ему «размытой». Кроме того, его прогрессирующая глухота вынуждала его «долбить» по клавишам пианино – «Моя жена орала на меня: «ты сломаешь инструмент!»
Тинитус («похожий на струю пара, вырывающуюся из радиатора») появился за два года до того, как он впервые попал ко мне на прием; вслед за шипением последовал низкий жужжащий звук («я думал, это холодильник или что-то ещё на кухне»). Примерно через год он начал слышать «набор нот в восходящем или нисходящем порядке, маленькие трели и другие орнаменты из двух или трёх нот». Они возникали внезапно, вертелись в голове часами и затем так же внезапно исчезали. Потом, спустя пару недель, он услышал музыкальные отрывки (которые он опознал, как темы из концерта для скрипки Бетховена) повторяющиеся снова и снова. Он никогда не слышал всего произведения целиком, только мешанину из разных тем. Он не мог определить, что именно слышит – звуки пианино или оркестра – «это всего лишь мелодия», — говорил он. Он не мог подавить мелодию силой воли, и всё же она была довольно слаба, её было несложно игнорировать и звуки извне легко заглушали её; и она исчезала совсем в те моменты, когда он был сосредоточен на физической или умственной работе. Доктор Д. был поражен тем фактом, что, хотя его восприятие реальной музыки было искажено или размыто из-за прогрессирующей глухоты его галлюцинации, тем не менее, были яркие, живые и чистые (однажды он решил проверить это и напел на магнитофон то, что звучало в его голове, а затем сравнил запись с оригинальным произведением – они точно совпали по нотам и темпу).
Напевание само по себе способно вызвать в его сознании нечто вроде эхо, повторения. Я спросил его, получал ли он когда-нибудь удовольствие от своих музыкальных галлюцинаций, и в ответ услышал твердое «Нет!»
Доктор Д. просто привык к своим галлюцинациям, ведь они были довольно слабые. «Поначалу я думал, что разваливаюсь на части, – сказал он, – но теперь я воспринимаю это как багаж. Чем старше ты становишься, тем больше багажа». Тем не менее, он был рад, что его «багажом» оказались эти сравнительно мягкие галлюцинации.
Спустя несколько лет я общался с группой из примерно двадцати студентов колледжа и поинтересовался у них, испытывали ли они когда-нибудь музыкальные галлюцинации; я был поражен, когда трое из них ответили «да». Двое рассказали мне очень схожие истории: во время спортивной игры они пережили краткую потерю сознания, и, приходя в себя «слышали музыку» в течение минуты или двух – музыку, которая, как им казалось, имела внешний источник, возможно, доносилась из системы оповещения или из радио. Третий студент рассказал мне, как он потерял сознание пережил судорожный припадок во время боя карате, когда его соперник в захвате слишком сильно сжал ему горло. После этого он в течение пары минут слышал «приятную музыку», которая тоже, казалось, имела внешний источник.
Некоторые из тех, с кем я веду переписку, сообщали мне, что музыкальные галлюцинации посещают их лишь в те моменты, когда они находятся в какой-то конкретной позиции, обычно – когда лежат. Один из них – девяностолетний старик, «здоровый и с превосходной памятью», как описал его лечащий врач. На праздновании его девяностолетия гости запели «С днем рожденья тебя» (пели на английском, хотя все они были немцами). С того дня он стал слышать эту песню в своей голове, но только в том случае, если принимал лежачее положение. Песня длилась три-четыре минуты, на некоторое время смолкала, а затем начиналась снова. Он не мог ни остановить ее не заставить играть силой воли, и она никогда не играла в его голове, если он находился в другом положении – сидел или стоял. Его лечащий врач поражался: определённые изменения на ЭЭГ в правой височной доле мозга отмечались только тогда, когда пациент находился в лежачем положении.
33-х летний мужчина так же слышал музыкальные галлюцинации исключительно в лежачем положении: «Само это движение – когда я ложусь в кровать – оно словно запускает какой-то механизм, и в следующую долю секунды появляется музыка… Но если я пытаюсь встать или даже сесть, или просто слегка поднимаю голову, музыка исчезает». Его галлюцинации – это всегда песни, иногда их исполняет один голос, иногда – целый хор; он называет их – «мое маленькое радио». Этот мужчина писал мне, что слышал о случае с Шостаковичем, но в отличие от композитора, у него в голове нет металлических осколков.*
(*В 1983 году Донал Хенаган опубликовал в «Нью-Йорк таймс» статью о травме мозга Шостаковича. Хотя никаких доказательств его теории не существует, Хенаган отметил, что, по слухам, композитор был ранен немецкой шрапнелью во время осады Ленинграда, и что спустя несколько лет рентген показал наличие металлического осколка в слуховой зоне его мозга.
Хенаган рассказывает, что Шостакович не хотел, чтобы кусок металла извлекли, и это неудивительно: с тех пор, как осколок попал в мозг композитора, каждый раз, стоило ему наклонить голову, он слышал музыку. Сознание его было наполнено мелодиями – каждый раз новыми – и он использовал их, чтобы сочинять. Стоило ему поднять голову, музыка тут же замолкала.)
Инсульт, транзиторная ишемическая атака, аневризма сосудов головного мозга или пороки развития – все эти факторы могут привести к возникновению музыкальных галлюцинаций, но если эта патология ослабевает или излечивается, то и галлюцинации такого рода, как правило, исчезают. Однако большинство музыкальных галлюцинаций очень устойчивы, хотя с годами могут слегка утихнуть.*
(* Знакомый невролог, доктор Джон Карлсон, рассказал мне однажды о своей пациентке, П.С., которая слышала очень четкие музыкальные галлюцинаций после того, как пережила инсульт височной доли. Миссис С., сейчас ей уже за девяносто, одаренный музыкант, она написала более шестисот симфонических поэм и множество церковных песнопений, и она даже вела дневник, в котором фиксировала свои странные состояния. Больше двух недель она была уверена, что музыка доносится из соседней квартиры, что сосед включил магнитофон на полную громкость и слушает его часами, без конца. И лишь потом она осознала, что это не так:

17 марта – мы с Кевином стояли в коридоре, и я сказала: «Зачем Тереза все время играет одни и те же песни? Меня это беспокоит. Честно говоря, это просто сводит меня с ума». «Я ничего не слышу», — сказал Кевин, и я подумала: «неужели у него все так плохо со слухом?»

19 марта – Я наконец-то позвонила Терезе. Она НЕ слушает музыку, и я не знаю, откуда эта музыка доносится.
23 марта – Эта музыка медленно сводит меня с ума… я не могу уснуть… сейчас я слышу песни «Тихая ночь», «В яслях», «Маленькая церковь» и снова «Солнце моей души» Рождество в марте??

Каждая песня имеет идеальное звучание и ритм, и пока одна из них не закончится, другая не начинается. В чем проблема? Это мои УШИ? Или РАЗУМ?
В апреле, миссис С. обратилась к доктору Карлсону и прошла неврологическое обследование, включавшее в себя МРТ и ЭЭГ. МРТ показало, что она пережила инсульты в обеих височных долях мозга (инсульт в правой доле был сильнее и произошел сравнительно недавно). Ее музыкальные галлюцинации значительно ослабились через три-четыре месяца, хотя даже спустя два года она все еще иногда слышала их.*)
Причиной кратковременных музыкальных галлюцинации может стать целый ряд медицинских препаратов (некоторые из них оказывают действие только на ухо, например, аспирин или квинин, другие – на центральную нервную систему, напрмер, Пропранолол и Имипрамин) а так нарушения обмена веществ, эпилептические состояния и мигрени.*
(* В своем автобиографическом романе «Испытание Гилберта Пинфолда» Ивлин Во описывает токсический бред, или психоз, вызванный большими дозами хлоралгидрата, смешанного с алкоголем и опиатами. Пинфолд принимает все это, чтобы успокоить нервы, находясь в круизе, и у него начинаются галлюцинации – он слышит шумы, голоса и, в особенности, музыку.*)
В большинстве случаев симптоматика музыкальных галлюцинаций появляется внезапно; потом их репертуар расширяется, мелодии становятся громче, интенсивней, настойчивей – и далее они могут продолжаться даже если врачам удается найти и устранить предрасполагающий фактор. Галлюцинации становятся автономными, само-стимулируемыми и само-воспроизводимыми. В таких случаях почти невозможно остановить или подавить их, хотя некоторым людям иногда удается силой воли менять мелодии в их внутреннем «музыкальном автомате», при условии, что песни эти имеют похожий ритм, мелодию или тему. Наряду с прилипчивостью и упрямством, галлюцинации обладают потрясающей восприимчивостью к усвоению новых музыкальных композиций, – что бы ни услышал человек, это тут же становится частью его галлюцинации. Такая способность к мгновенному воспроизведению очень похожа на то, как наш мозг реагирует на песни-паразиты но восприятие музыкальных галлюцинаций не просто воображаемое, а часто физически ощутимое, будто человек слышит «реальную» музыку.
Эти свойства – мгновенная вспышка, возбуждение и бесконечно повторяющееся самовоспроизведение – являются характеристиками эпилептических припадков (хотя так же похожие физиологические свойства имеет мигрень и синдром Туретта).
(*Врачи викторианской эпохи использовали яркий термин «мозговые штормы» для описания не только эпилепсии, но и о мигренях, галлюцинациях, нервных тиках, ночных кошмарах, маниях и всех видах возбужденных состояний. (Гоуэрс называл эти и прочие «гиперфизиологические» состояния «пограничными зонами» эпилепсии).
Они предполагают некоторые формы устойчивых, неподавляемых электрических возбуждений в в нейронных сетях мозга, отвечающих за восприятие музыки. Наверное, не случайно, что такие лекарства как габапентин (изначально созданный как антиэпилептическое средство) иногда помогают при лечении пациентов с музыкальными галлюцинациями..
Многие виды галлюцинаций, включая музыкальные, могут возникать в тех случаях, когда чувства и системы восприятия в мозгу не имеют достаточной стимуляции. Обстоятельства должны быть экстремальными – подобные сенсорные депривации редко случаются в обычной жизни, но они могут возникнуть, если, скажем, человек на несколько дней погрузится в полную тишину и молчание. Дэвид Оппенгайм, профессиональный кларнетист и декан университета, написал мне в 1988 году. Ему было 66, и у него были некоторые проблемы с восприятием звуков на высоких частотах. Несколько лет назад, писал он, он провел неделю в монастыре, глубоко в лесу где он принимал участие в буддистской практике «сэссин», которая включала глубокие медитации по девять и более часов в день. Через два-три дня он начал слышать слабую музыку, он решил, что это просто туристы поют песни где-то в отдаленном лагере. В следующем году он вернулся и снова услышал отдаленное пение, но вскоре музыка стала громче и разборчивей. «На этой высоте музыка довольно громкая, — писал он. – По характеру это оркестровое произведение, постоянно повторяющееся. Это всегда медленные пассажи из Дворжака и Вагнера… эта музыка совершенно не дает мне медитировать».
Я могу проиграть в голове музыку Дворжака, Вагнера, кого угодно, когда я не медитирую, но я не «слышу» её так, будто она звучит извне… но вот во время «сэссина» я слышу её.
Навязчивое повторение одного и того же репертуара, снова и снова, день за днем… «Внутреннего» музыканта невозможно остановить но им можно управлять… мне удалось, например, выкинуть из головы «Хор Пилигримов» из оперы Вагнера «Тангайзер», я заменил его на медленную мелодию из моей любимой 25-й Симфонии Ля Мажор Моцарта, потому что обе композиции начинались с одинаковых интервалов.
Не все его галлюцинации состояли из знакомой музыки – некоторые из них он сам «сочинил»; но, добавил он, «я никогда не сочиняю музыку в повседневной жизни. Я использовал это слово, чтобы подчеркнуть, что хотя бы одна композиция в моей голове не была фрагментом музыки Дворжака или Вагнера, – это было что-то новое, то, что я каким-то образом выдумал». Я уже слышал нечто подобное от моих друзей. Джером Бранер рассказал мне, что когда он в одиночестве плыл под парусом через Атлантику, и выдавалось несколько спокойных дней, когда делать было особо нечего, иногда он «слышал», как классическая музыка «»постепенно разливается по всей воде».
Майкл Сандю, ботаник, тоже недавно написал мне о том, как впервые попробовал себя в роли мореплавателя:
«Мне было двадцать четыре года, я был членом команды, нас наняли, чтобы доставить парусное судно. Мы находились в море в общей сложности двадцать два дня. Это было очень скучно. За первые три дня я прочел все книги, которые взял с собой в плавание. Было совершенно нечем заняться – разве что смотреть на облака или дремать. День за днём полный штиль, так что мы запустили двигатель и бездельничали, двигаясь со скоростью в несколько узлов в час со спущенными парусами. Я лежал на палубе или на скамье в каюте, уставившись в плексигласовый иллюминатор. И вот, в течение этих долгих-долгих дней полнейшего безделья я испытал несколько музыкальных галлюцинаций.
Две из них начались с монотонных и неумолкаемых звуков, производимых двигателем судна. Еще – жужжание «холодилки» (маленького холодильника) и свистящий шум такелажных снастей на ветру. Каждый из этих звуков превратился в нескончаемое инструментальное соло. Превращение в музыку происходило так, что в итоге изначальные звуки и их источники как бы отходили на второй план, и я лежал там в состоянии летаргии долго-долго, просто слушая то, что казалось мне потрясающей и прекрасной музыкой.
Лишь насладившись каждой композицией в этом сновидческом состоянии, я понял где на самом деле находится источник шума. Звучание инструментов само по себе было довольно занимательно, потому что все это было не похоже на то, что я обычно слушаю ради удовольствия. Дребезжание «холодилки» звучало как виртуозное гитарное соло в стиле хэви-метал, натиск натянутых струн, усиленный «искажателем». Свист такелажных снастей на ветру принял форму высокогорных шотландских волынок с разноголосым гудением и необычной мелодичностью. Эти виды музыки были мне знакомы, но я бы никогда не стал слушать их намеренно.
Примерно в то же время я стал слышать голос отца, зовущий меня. Насколько я знаю, ни один из звуков не мог послужить причиной такой галлюцинации. (В какой-то момент я даже пережил визуальную галлюцинацию – я видел спинной плавник акулы, поднимающийся над поверхностью воды. Мои товарищи тут же убедили меня в том, что я неправ. Они стали смеяться надо мной. По их реакции я понял, что видеть акул в воде – это обычная реакция неопытного матроса на долгое путешествие).
***
Хотя Колман в 1984-м году писал конкретно о «Галлюцинациях в состоянии ясного сознания, связанных с локальными заболеваниями органов чувств…», как в широких кругах публики, так и среди врачей долгое время сохранялось мнение, будто «галлюцинации» означают психоз или серьёзное органическое расстройство мозга*
(*Обширное и всестороннее исследование слуховых галлюцинаций – как у психически здоровых людей, так и у шизофреников, – проведено Дэниелом Б.Смитом в его книге «Музы, сумасшедшие и пророки: переосмысление истории, науки и значение слуховых галлюцинаций («Muses, Madmen, and Prophets: Rethinking the History, Science, and Meaning of Auditory Hallucinations»*)

Глава 6-3. Музыкальные галлюцинации.

Нежелание врачей замечать общую распространенность феномена «галлюцинаций в ясном состоянии сознания» до 1970-х годов, возможно, было продиктовано отсутствием достаточного количества знаний о том, каким образом подобные галлюцинации проявляются; в 1967-м году, Джерзи Конорски (Jerzy Konorski), польский нейрофизиолог посвятил несколько страниц своей работы «Интегративная деятельность мозга» (Integrative Activity of the Brain) проблеме «физиологического базиса галлюцинаций». Конорский не спрашивал «почему мы испытываем галлюцинации?», он поставил вопрос иначе – пошел от противного: «Почему мы не испытываем галлюцинации все время? Что сдерживает их?». Он предположил наличие динамической системы, которая, писал он, «может генерировать восприятия, образы и галлюцинации… механизм, создающий галлюцинации, встроен в наш мозг, но запускается он лишь в исключительных случаях».
Конорски собрал доказательства – в 60-е они были слабыми, но сейчас выглядят безоговорочно – доказательства того, что есть не только афферентные связи, ведущие от органов чувств к мозгу, но и «ретро» связи, ведущие в обратном направлении. Подобных ретро связей может быть меньше, чем афферентных, и в нормальных обстоятельствах они неактивны. Но, Конорски чувствовал, что они создают основные анатомические и физиологические предпосылки, ведущие к появлению галлюцинаций. Но тогда что сдерживает этот механизм в нормальном состоянии? Решающий фактор, предполагал Конорски, это сенсорная информация, которую мозг получает от глаз, ушей и других органов чувств, такая информация в нормальных условиях подавляет обратный поток активности со стороны высших отделов коры головного мозга на периферию.
Но в случае, если органы чувств не предоставляют достаточно информации, запускается обратный поток, создающий галлюцинации физиологически и субъективно неотличимые от восприятия. (в обычных условиях тишины или темноты такого дефицита не случается, потому что мы можем нарушить эти условия, например, включив какие-либо технические устройства, и снова активировать органы чувств) Теория Конорски давала простое и красивое объяснение тому, что позже получило название «освобождение» галлюцинаций, связанное с «деафферентацией». Такое объяснение сегодня кажется очевидным, почти тавтологическим – но в 1960-х это было смелое и оригинальное предположение.
Сегодня мы продвинулись достаточно далеко в области исследования мозга и имеем на руках доказательства, подтверждающие правоту Конорски. В 2000-х, Тимоти Гриффитс опубликовал подробный, новаторский доклад о неврологической основе музыкальных галлюцинаций; используя ПЭТ (Позитронно-Эмиссионная томография), он показал, что музыкальные галлюцинации связаны с обширной активацией тех же самых нейронных сетей, которые обычно отвечают за восприятие настоящей музыки.
В 1995 году я получил пылкое письмо от Джун Б., очаровательной и творческой женщины 70 лет; она рассказывала о своих музыкальных галлюцинациях:
Это началось однажды ночью, в прошлом ноябре, когда я была в гостях у сестры и ее мужа. Я выключила телевизор и уже готовилась ко сну, когда вдруг услышала «О, благодать» («Amazing Grace»). Ее пел хор, снова и снова. Я заглянула к сестре, чтобы проверить, вдруг у них включена какая-то церковная программа по телевизору, но они смотрели «Вечерний футбол», или вроде того. Я вышла на террасу, с которой открывался вид на море. Музыка следовала за мной. Побережье внизу выглядело спокойным, в нескольких домах горели огни, и я поняла, что музыка не может исходить оттуда. Должно быть, она у меня в голове.
Миссис Б. приложила список песен, играющих у нее в голове: «О, благодать» («Amazing Grace»), «Боевой гимн республики» («The Battle Hymn of the Republic»), «Ода радости» Бетховена, «Застольная песня» из оперы «Травиата», «A-Tisket, A-Tasket» Эллы Фицджеральд, и «очень мрачная версия» гимна «Вот Волхвы с востока идут».
«Однажды ночью, — писала миссис Б, — я услышала великолепное, торжественное исполнение песни «У старины Макдональда была ферма», а затем – бурные аплодисменты. В тот момент я подумала, что, видимо, совсем спятила, и лучше бы мне показаться врачу».
Миссис Б., описала, как прошла тесты на болезнь Лайма (они читала, что эта болезнь может вызвать музыкальные галлюцинации), аудиометрию методом регистрации стволовых потенциалов, ЭЭГ и МРТ. Когда ей делали ЭЭГ, она слышала «Колокола Святой Марии» — но ничего аномального на экране не возникло. У нее не было никаких признаков потери слуха.
Обычно галлюцинации посещали ее в моменты тишины особенно когда она ложилась спать. «Я не могу включить или выключить музыку, но иногда я могу сменить мелодию – не на ту, которую хочу слышать, но на что-то другое, на то, что уже было запрограммировано. Иногда песни наслаиваются одна на другую, и я просто больше не могу их терпеть, поэтому включаю WQXR (*радиостанция в Нью-Йорке* — прим.переводчика) и ложусь спать под настоящую музыку.*
(*Позже я спросил ее, бывали ли у нее более простые галлюцинации. «Иногда бывает просто «дин, дон, дин, дон, — ответила она, — «дон» на пять нот ниже, чем «дин», и все это повторяется сотни раз, сводя меня с ума*)
«Мне очень повезло, — заключила миссис Б., — что моя музыка играет негромко … если бы это было так, я бы действительно сошла с ума. Она возникает в моменты тишины. Но любой другой звук – разговор, радио, телевизор – практически полностью вытесняет все, что я слышу. Вам кажется, что я научилась «успешно» ладить со своим новым состоянием. Ну, я неплохо справляюсь, но иногда это ужасно раздражает… Когда я просыпаюсь в пять утра и не могу уснуть, мне не нравится, когда хор у меня в голове напоминает мне, что «старая серая кобыла уже не та, что раньше» («the old gray mare ain’t what she used to be» — английская народная песня* — прим.переводчика). Я не шучу. Это действительно произошло со мной однажды, и я, может быть, даже оценила бы юмор ситуации, если бы эти строчки не повторялись в моей голове снова и снова и снова».
Через десять лет после того, как она впервые написала мне, мы встретились, и я спросил ее, после стольких лет стали ли музыкальные галлюцинации «важной» частью ее жизни, и – в положительном или отрицательном смысле. «Если они исчезнут, — спросил я, — вы обрадуетесь или, наоборот, будете скучать по ним?» «Я буду скучать, — ответила она, — я буду скучать по музыке. Вы же понимаете, теперь это часть меня».
Нет никаких сомнений в физиологической основе музыкальных галлюцинаций, и все же мы должны задуматься о том, в какой степени другие факторы (назовем их «психологическими») могут повлиять на изначальное «содержание» галлюцинаций, их последующее развитие и роль. Я думал об этих факторах в 1985-м году, когда писал о миссис О’С и миссис О’М; Уалдер Пенфилд тоже задавался вопросом, есть ли какой-то смысл в содержании песен или сцен, возникающих в голове пациента в некоторых случаях судорожных припадков. Репертуар музыкальных галлюцинаций, заключил он, «довольно случайный, за исключением тех эпизодов, когда кора головного мозга находится в определенном патологическом состоянии». Родолфо Ллинас, подобно Пенфилду, писал о непрерывной активности в ядрах базальных ганглиев, и о том, что они «по-видимому, действуют, как непрерывный генератор случайных шумов». Когда время от времени возникал такой шум или его фрагмент и запускал в сознании песню или несколько тактов музыки, Ллинас считал это чисто абстрактным явлением «без явной эмоциональной реакции»Но некоторые вещи могут начаться случайно – нервный тик, например, может вырваться из перевозбужденных базальных ганглиев – и потом приобрести ассоциации и смысл.
Мы можем использовать слово «случайный» в отношении эффектов, возникающих в результате незначительных повреждений в базальных ганглиях – в непроизвольных движениях например, в непроизвольных движениях, которые называются хорея. При хорее нет личного участия больного; непроизвольные движения полностью автоматичны, большей частью происходят вне сознания и могут быть заметны для окружающих в большей степени, чем для самого пациента. Но «случайный» — это слово, которое нельзя с полной уверенностью употребить говоря об опыте человека, будь то переживания, относящиеся к восприятию, воображению или галлюцинациям. Музыкальные галлюцинации исходят из жизненного опыта и памяти индивидуума, и без сомнения, определяющую роль здесь играет значимость той или иной музыки для конкретного человека Также большое значение имеет тот факт, как часто и долго человек слышал определённую музыку, и этот фактор даже важнее, чем его личные пристрастия — подавляющее большинство музыкальных галлюцинаций обычно бывает в жанре популярной музыки и песен (а для представителей более ранних поколений характерны церковные и патриотические темы), даже если речь идет о профессиональных музыкантах или об очень искушенных любителях музыки.*
(*Это происходит не всегда. Примером тому случай превосходного виолончелиста Дэниела Стерна. Стерн обладал потрясающей музыкальной памятью, и его галлюцинаторная музыка, по мере ухудшения его слуха, почти полностью состояла из концертов для виолончели или других музыкальных произведений для струнных, которые он сам играл профессионально, и которые отлично помнил. Стерн так же пишет романы, о музыкальных галлюцинациях он написал в своей повести «Путь фабриканта».*)
Музыкальные галлюцинации отражают скорее вкусы, характерные для определённого времени, чем вкусы конкретного человека. Некоторые люди, хотя таких мало, в конце концов, начинают получать удовольствие от своих галлюцинаций; многие испытывают муки; и все же большинство людей рано или поздно как-то приспосабливаются и принимают их. Иногда это проявляется в непосредственном взаимодействии, как например, в случае, очаровательную историю которого опубликовали Тимоти Миллер и Т.У.Кросби. Их пациентка, старая глухая леди, «проснулась однажды утром и услышала музыку – церковный квартет, поющий старый гимн, который она помнила еще из детства». Как только она убедилась, что музыка эта не исходит ни из радио и ни из телевизора, она спокойно приняла тот факт, что «песня звучит в голове». Репертуар гимнов хора расширялся: «В целом, музыка была приятная, и пациентка часто наслаждалась ею, напевая вместе с квартетом… Она так же обнаружила, что может научить квартет новым песням, просто подумав о нескольких нужных строчках, и квартет тут же подхватит и продолжит песню, даже если сама она забыла какие-то слова». Миллер и Кросби заметили, что галлюцинации не изменились и год спустя, добавив, что их пациентка «хорошо приспособилась, и относится к галлюцинациям, как к «кресту», который должна нести» И все же «несение креста» не всегда имеет негативные коннотации; это выражение так же может означать благосклонность и выбор. Недавно я имел возможность встретиться с замечательной старушкой-пастором, у которой стали развиваться музыкальные галлюцинации – в основном, церковные песни – по мере того, как она начала терять слух. Она воспринимала свои галлюцинации как «дар» и в значительной степени «натренировала» их так, что они появлялись каждый раз, когда она была в церкви или на молитве, но замолкали во время приема пищи, например. Она встроила свои галлюцинации в глубоко религиозный контекст. Подобное личное воздействие полностью допустимо – на самом деле даже требуется – и в модели Конорски и в модели Ллинаса. Фрагментарные паттерны музыки могут генерироваться базальными ганглиями в виде «сырой» музыки, без всякой эмоциональной окраски или ассоциаций – в этом случае музыка оказывается бессмысленной. Но эти музыкальные фрагменты могут проделать свой путь до таламокортикальных систем, лежащих в основе сознания и эго и там они окончательно формируются и облекаются в смыслы, чувства и ассоциации всех видов. К тому моменту, когда эти фрагменты достигают сознания, с ними уже связаны значения и эмоции.
Возможно, самый глубокий анализ музыкальных галлюцинаций и их формирования посредством личного опыта и чувств человека, а также их непрерывного взаимодействия с его разумом и характером, был проведен выдающимся психоаналитиком Лео Рэнджеллом. Для Рэнджелла музыкальные галлюцинации были предметом постоянного самоисследования, которое длится уже более 10 лет.
Доктор Рэнджелл впервые написал мне о своих музыкальных галлюцинациях в 1996 году. *
(*Сегодня Рэнджеллу девяносто три года, и он продолжает практиковать как психоаналитик и пишет книгу о музыкальных галлюцинациях*)
Ему было восемьдесят два, и за два месяца до этого момента он пережил второе шунтирование:
Проснувшись в отделении интенсивной терапии, я услышал пение, и я сказал своим детям: «Тут где-то школа раввинов неподалеку». Это звучало так, будто старый равви… учил своих юных учеников петь и исполнять свои ритуалы. Я сказал своей семье, что раввин наверно работает допоздна, даже до полуночи поскольку в это время я также слышал музыку. Мои дети посмотрели друг на друга и сказали изумленно и терпеливо: «Тут поблизости нигде нет школы раввинов».
Естественно, вскоре я понял, в чем дело. И испытал одновременно облегчение и беспокойство… Наверное, эта музыка была непрерывной, но я почти или совсем не обращал на неё внимания в течение долгих периодов времени. Когда, через шесть дней, я покинул клинику… «раввин» последовал за мной. Теперь он пел за окнами моего дома, там, на холмах; или он был в каньоне? Через несколько недель я отправился в свое первое путешествие на самолете и он полетел со мной.
Рэнджелл надеялся, что эти музыкальные галлюцинации со временем исчезнут. Возможно, он думал, что они появились в результате анестезии или морфия, который ему вводили после операции. Он так же пережил «множественные» когнитивные искажения, которые знакомы каждому пациенту после шунтирования» но они быстро прошли. *
(*Он смутно помнит так же, что за пятнадцать лет до этого, после первого шунтирования, он слышал «точно такие же спокойные песни и напевы», но они исчезли. («Я не уверен насчет этих воспоминаний, — написал он, — но они дают мне надежду»)
Однако спустя полгода он стал бояться, что галлюцинации уже никогда не исчезнут. В течение дня он часто мог заглушить музыку, занимаясь какой-нибудь умственной деятельностью, но ночью музыкальные галлюцинации не давали ему уснуть («я чувствую себя измотанным из-за недосыпа», — писал он).
У доктора Рэнджелла были серьезные проблемы со слухом. «Уже много лет я страдаю от неврита слухового нерва, это наследственное. Музыкальные галлюцинации, мне кажется, связаны с гиперакузией, которая сопутствует потере слуха. Должно быть произошла перегрузка внутренних, центральных слуховых каналов, и они начали усиливать звуки». Он предположил, что гиперактивность слуховых каналов мозга поначалу могла быть вызвана внешними ритмами ветра, шума дорожного движения, гудения моторов или внутренними ритмами дыхания или сердцебиения – и «после мой разум превращает эти звуки в музыку или песню, устанавливая над шумами свою власть. Пассивное восприятие побеждено активным».
Доктор Рэнджелл чувствовал, что его музыка связана с его настроением и обстоятельствами, при которых она появляется. Поначалу, в клинике, песни менялись; иногда это были похоронные песни, элегические, раввинские, иногда ритмичные и веселые «Оо-ла-ла, оо-ла-ла» менялось на «ой-вей, ой-вей, ой-вей, вей, вей» – позже он понял, что это была одна и та же мелодия). Когда он шел из клиники домой, он услышал «When Johnny Comes Marching Home Again» («Когда Джонни опять шагает домой» — песня из фильма «Лагерь для военнопленных номер 17» (1953г) – прим.переводчика*), потом «бойкие и веселые песни» вроде «Alouette, gentille alouette» («Жаворонок, милый жаворонок» — французская песня, исполняемая группой «Chanson enfantine»).
«Если какая-нибудь посторонняя песня не появляется в голове, — продолжал он, — то мой мозг и мой разум творят её сами: музыка создаётся из внешних ритмичных звуков и часто сопровождается бессмысленными словами. Это могут быть фразы, которые я только что услышал, или прочел, или подумал». Он чувствовал, что это явление связано с творческими способностями, как сны. Я продолжал переписываться с доктором Рэнджеллом, и в 2003 году он написал:
Я живу с этим уже почти восемь лет. Симптомы не изменились. Это продолжается круглые сутки… [но], говоря, что это всегда со мной, я вовсе не имею в виду, что я всегда замечаю музыку – если бы это было так, я бы уже давно угодил в психушку. Эта музыка – часть меня, она там, внутри меня, всякий раз, когда я думаю о ней. И как только мой разум освобождается работы, она тут же что-то играет. Но я могу выбирать мелодии, не прилагая усилий. Стоит мне подумать об одном такте музыки или об одном слове текста, как тут же всё произведение врывается в мой разум и начинает играть. Это похоже на самый чувствительный в мире пульт управления. Музыка остается у меня в голове столько, сколько пожелает – или столько, сколько я позволю ей… Это как радио, у которого есть только кнопка включения.
Рэнджелл живет со своими музыкальными галлюцинациями вот уже более десяти лет, и с течением времени они кажутся ему все более осмысленными и менее случайными. Все это песни из его молодости, и «они могут быть классифицированы», он писал мне:
Романтичные, жалобные, трагичные, праздничные, песни о любви или же те, что заставляют меня плакать – всякие. Все вызывают у меня какие-то воспоминания… многие из них о моей жене… она скончалась семь лет назад, через полтора года после того, как это началось … Структурно галлюцинации напоминают сны. Их вызывают определенные раздражители, они связаны с эмоциями, автоматически пробуждают воспоминания, хочу я того или нет, и в то же время они когнитивны, у них есть под-структуры, в которые можно погружаться глубже…
Иногда, когда музыка останавливается, я замечаю, что сам начинаю напевать мелодию, ту самую, от которой только что хотел избавиться. Оказывается, мне не хватает её … Каждый психоаналитик знает, что в каждом симптоме (а это симптом), за каждой защитной реакцией стоит желание… Песни, что всплывают на поверхность… несут в себе призывы, надежды, желания. Романтические, сексуальные, моральные, агрессивные желания, а также стремления к действию и совершенствованию. Фактически, эти желания и стремления приводят [мои музыкальные галлюцинации] к их окончательной форме, нейтрализуя и заменяя собой изначальные внешние шумы. Как бы я ни жаловался, я всегда рад песне, хотя бы отчасти.
Обобщая свой опыт в длинной статье, опубликованной на сайте Huffington Post, Ренджэлл писал:
Я считаю себя чем-то вроде живой лаборатории, я – эксперимент природы, слуховая призма. … Я живу на грани. Но на особой грани, на границе влияний моего мозга и моего разума. С этой границы открываются широкие перспективы, в нескольких направлениях. Поля, по которым можно странствовать, исследуя такие переживания, относятся к областям неврологии, отологии и психоанализа, но в моём опыте сходится воедино уникальная комбинация симптомов из всех этих областей, проживаемая не на клинической кушетке, а на сцене реальной жизни.

Глава 7.
Чувство и чувствительность: Диапазон музыкальности.

Мы часто говорим о людях, что у них есть «слух». Музыкальный слух означает, в первую очередь, способность точно воспринимать тон и ритм музыки. Мы знаем, что Моцарт обладал великолепным слухом и, конечно, он был грандиозным музыкантом. Мы понимаем, что все хорошие музыканты, даже не уровня Моцарта, должны обладать приличным слухом, — но разве одного лишь слуха достаточно?
Этот вопрос поднимает Ребекка Уэст в своем отчасти автобиографическом романе «Фонтан переполняется», в котором речь идёт о семействе музыкантов. В этой семье мать — профессиональный музыкант (как и у самой Уэст), очень интеллектуальный, но далёкий от музыки отец, и трое детей, двое из которых, подобно матери, имеют большое музыкальное дарование. Но, тем не менее, самым лучшим слухом обладает «немузыкальный» ребенок, Корделия. Она, со слов ее сестер,
Обладала идеальным слухом и абсолютным чувством ритма, какого не было ни у мамы, ни у Мэри, ни у меня… у нее были гибкие пальцы, она могла прижать их к запястью, и она могла читать все, что попадалось ей на глаза. Но мама морщилась, сначала от ярости, потом — от жалости, каждый раз, Когда слышала, как Корделия проводит смычком по струнам. Ее тон становился ужасно слащавым, а ее фразировка звучала так, словно глупый взрослый объясняет что-то ребенку. Кроме того она не могла отличить хорошую музыку от плохой, в отличие от нас.
Она была немузыкальна, но в этом не было ее вины. Мама часто объясняла нам… [что она] унаследовала это от папы.
Обратная ситуация описана в рассказе Сомерсета Моэма «На чужом жнивье». Семья, недавно получившая дворянский титул, готовит сына, утончённого молодого человека, к жизни джентльмена. Его обучают охоте и стрельбе, однако юноша, к ужасу родственников, проявляет страстное желание стать пианистом. Компромисс достигнут: молодой человек отправляется в Германию — учиться музыке, с пониманием, что спустя два года он должен будет вернуться в Англию и сыграть для профессиональной пианистки, чтобы услышать ее мнение.
Когда время приходит, Джордж, только что вернувшийся из Мюнхена, садится за пианино. Лия Мэкерт, знаменитая пианистка, приехала на один день, и вся семья собралась в комнате. Джордж играет Шопена «с немалой долей brio». Но что-то не так. Рассказчик замечает:
Жаль, что я недостаточно разбираюсь в музыке, чтобы точно описать его манеру. В ней были сила и юношеское буйство, но я ощущал, что ей недостает того, что составляет для меня особое очарование Шопена: нежности, щемящей меланхолии, мечтательной веселости и той слегка поблекшей романтики, которая всегда ассоциируется у меня с сентиментальностью раннего викторианства. Иногда мне снова чудилось — но может быть, я ошибался, слишком не­четким было впечатление, — что руки у него чуть-чуть расходятся. Я перевел глаза на Ферди и увидел, что он послал сестре немного удивленный взгляд. Мюриел сначала неотрывно следила за пианистом, потом потупилась и до самого конца не подымала глаз от пола. Отец тоже смотрел на юношу, смотрел не мигая, но, если только мне это не привиделось, лицо его все больше бледнело и приобретало тревожное выражение. Музыка у них в крови, всю свою жизнь они слушали ее в исполнении лучших музыкантов мира и судили о ней инстинктивно, но верно. Единственным слушателем, чьи черты сохраняли полное бесстрастие, была Лия Мэкерт. Она слушала очень сосредоточенно и ни разу не шелохнулась — как статуя в нише. (перевод. А.Кудрявицкий).
Наконец, Лия Мэкерт выносит вердикт:
Если бы я думала, что у вас есть задатки истинного музыканта, я без малейших колебаний просила бы вас оставить все это ради искусства. Нет ничего важнее искусства. Рядом с ним ни богатство, ни титулы, ни власть не стоят ломаного гроша… Я, конечно, вижу, что вы очень много работали. И не думайте, что это был напрасный труд. Вы всегда будете испытывать радость от того, что можете сесть за инструмент и сыграть, да и удовольствие от игры больших музыкантов вы будете получать совсем другое, чем обычные люди.
Но, продолжала она, руки Джорджа слишком грубы, а слух недостаточно хорош, чтобы стать первоклассным пианистом «даже через тысячу лет». И Джордж и Корделия неизлечимо несовершенны в своей музыкальности, хотя несовершенства их различны. У Джорджа есть драйв, энергия, преданность, страстное чувство музыки, но нет достаточной неврологической основы — его «слух» несовершенен. Корделия, с другой стороны, обладает идеальным слухом, но она никогда не сможет «ухватить» музыкальную фразировку, никогда не сможет уйти от своего «слащавого» тона, никогда не сможет отличить хорошую музыку от плохой, потому что ей сильно не достаёт музыкальной чувствительности и вкуса (хотя она и не осознаёт этого).
Требует ли музыкальная чувствительность — или «музыкальность» в самом общем смысле — специального неврологического потенциала? Большинство из нас могут надеяться на то, что существует некая гармония, равновесие, между нашими желаниями, силами и возможностями, но при этом всегда есть люди, подобные Джорджу, чьи способности не соответствуют желаниям, а также те, кто, как Корделия, обладает всеми возможными талантами, кроме самого важного: вкуса. Никто никогда не обладает всеми талантами, когнитивно или эмоционально. Даже Чайковский четко осознавал, что его необычайный талант сочинять мелодии не соответствовал его способности схватывать музыкальную структуру — но у него и не было желания быть великим мастером структурной музыки, как Бетховен; он был вполне доволен в своем звании великого мастера мелодий.

  1. Хотя кто-то может расставить акценты по-другому; например Стравинский в его «Музыкальной поэтике», в дискуссии о Бетховене и Беллини писал: «Наследие Бетховена — это музыка, которая, кажется, была исключительно результатом упорного труда. Беллини же унаследовал мелодию, не прилагая к этому никаких усилий, как если бы Небеса сказали ему: «я дам тебе то единственное, чего не было у Бетховена».

Многие пациенты и корреспонденты, из тех, что я описываю в этой книге, вполне осознают свои музыкальные недостатки того или иного рода. «Музыкальные» участки их мозга не находятся полностью под контролем, а обладают, как кажется, собственной волей. Это справедливо, например, в случае с музыкальными галлюцинациями, которые появляются в голове вопреки желанию людей — и они отличаются от музыкального воображения, которое человек ощущает, как деятельность собственного сознания То же происходит при исполнении, когда у музыканта возникают мышечные судороги, пальцы отказываются подчиняться, скрючиваются или проявляют «собственную волю». В подобных обстоятельствах некоторая область мозга находится в противоречии с интенциональностью индивидуума, с человеческим «я».
Даже если нет большого рассогласования между разумом и мозгом, когда они конфликтуют друг с другом, музыкальность, как и другие таланты, может создавать свои проблемы. Я вспоминаю выдающегося композитора Тобиаса Пикера, который, при этом, страдал от синдрома Туретта. Вскоре после нашего знакомства он сказал мне, что у него «врожденное расстройство», которое всю жизнь «допекало» его. Я предположил, что он имеет в виду свой синдром Туретта, но нет — врождённым расстройством он называл свой огромный музыкальный талант. Он был, казалось, рожден с нею; он распознавал и отстукивал ритмы еще будучи младенцем и начал играть на пианино и писать музыку в четыре года. К семион был способен воссоздать длинную и сложную музыкальную композицию, прослушав ее лишь один раз и постоянно чувствовал себя переполненным музыкальными эмоциями. С самого начала было очевидно, сказал он, что он станет музыкантом, и у него почти не было шансов стать кем-то другим, потому что страсть к музыке поглощала его целиком. Думаю, он не смог бы ничего изменить, но иногда он чувствовал, что это музыкальность контролирует его, а не наоборот. Многие артисты и исполнители несомненно время от времени чувствуют то же самое — но в случае с музыкой (как и с математикой) такие способности проявляются очень рано и могут определить жизнь человека еще в детстве.
Слушая музыку Пикера, наблюдая за тем, как он играет или сочиняет, я чувствую, что у него особенный мозг, мозг музыканта, который отличается от моего. Мозг, который работает по-другому и имеет связи и целые зоны активности там, где их нет у моего мозга. Сложно определить насколько эти различия «врождённые» (по выражению Пикера) и сколько достигнуто с помощью тренировок — это сложный вопрос, учитывая, что Пикер, как и многие музыканты, начал интенсивно тренироваться еще в раннем детстве.
С развитием технологий томографии в 1990-х годах стало возможно получить визуальные изображения мозга и сравнить их у музыкантов и немузыкантов. Используя МРТ, морфометрию, Готфрид Шлауг и его коллеги в Гарварде провели тщательные сравнения размеров различных мозговых структур. В 1995-м они опубликовали работу, показав, что мозолистое тело, — служащее в самой большой комиссурой, соединяющей два полушария, — у профессиональных музыкантов увеличено, и часть слуховой коры, planum temporale (*задние отделы левой височной извилины), у музыкантов с абсолютным слухом имеет ассиметричное увеличение
Шлауг и коллеги пошли дальше и обнаружили большее количество серого вещества в моторной, слуховой и визуально-пространственной зонах коры головного мозга, а так же в мозжечке.

  1. См., например, работу Гасера и Шлауга (2003 год) и работу Хатчинсона, Лии, Гааба и Шлауга (2003г).

Анатом сегодня вряд ли сможет опознать мозг художника, писателя или математика — но он без колебаний определит мозг профессионального музыканта.
Шлаугу стало интересно, насколько эти различия являются отражением внутренней предрасположенности и как сильно на это влияют занятия музыкой в раннем возрасте? Никто, конечно же, не может знать, что именно отличает мозг музыкально одаренного 4-х летнего ребенка до того, как он начнет свои занятия музыкой, но эффект от этих занятий, как показали исследования Шлауга, очень велик: анатомические изменения, наблюдаемые в мозгах музыкантов сильно коррелировали с возрастом, в котором начинались занятия музыкой, интенсивностью занятий и репетиций.
Альваро Паскаль-Леоне в Гарварде показал, как стремительно мозг отвечает на занятия музыкой. Используя фортепьянные упражнения для пальцев о в качестве тренировочного теста он продемонстрировал, что в моторной зоне коры происходят изменения уже после нескольких минут выполнения таких упражнений. Более того: измерения местного кровообращения в разных частях мозга показали увеличение активности в базальных ганглиях и мозжечке, так же как и в разных зонах коры головного мозга — не только когда упражнения выполняются физически, но и когда они проводятся лишь в уме.
Очевидно, что музыкальное дарование у разных людей может варьироваться в широких пределах, но в то же время, мы обладаем достаточными данными, чтобы предположить существование внутренней музыкальности практически в каждом человеке. Наиболее ясно это демонстрируется при использовании метода Сузуки, суть которого заключается в том, что детей учат играть на скрипке «на слух», подражая звукам. Практически все слышащие дети реагировали на подобные тренировки.

  1. Даже люди с очень сильной степенью глухоты могут обладать внутренней музыкальностью. Глухие люди часто любят музыку и активно реагируют на ритм, который они ощущают как вибрацию, а не как звук. Признанная перкуссионистка Эвелин Гленни была почти полностью глухой с тех пор, как ей исполнилось двенадцать.

Говорят, что даже кратковременное воздействие классической музыки может стимулировать или повысить математические, вербальные или визуально-пространственные способности детей — так называемый «эффект Моцарта». Этот факт был оспорен Шелленбергом и другими, но несомненным остаётся эффект, который оказывают ранние музыкальные тренировки на молодой, восприимчивый мозг. Такако Фудзийока и ее коллеги, используя магнитоэнцефалографию, чтобы проверить вызываемые музыкой слуховые потенциалы в мозгу, зафиксировали разительные изменения в левом полушарии детей, которые всего один год занимались игрой на скрипке, в сравнении с детьми, которые не занимались вообще.

  1. Музыкальная практика не всегда доступна для детей, особенно в США, где музыка исключена из программы во многих государственных школах. Тод Маховер, композитор и ведущий дизайнер новой технологии для музыки, ищет способ решить эту проблему с помощью «демократизации» музыки, пытаясь сделать музыку доступной для каждого. Маховер и его коллеги в Медиа Лаборатории Массачусетского Технологического Университета разработали не только Мозговую Оперу, Игрушечную Симфонию и популярную видео-игру «Guitar Hero», но и Гипер-инструменты, Гипер-партитуры и другие интерактивные системы, которые сегодня используют профессиональные музыканты от Джошуа Белла, Yo-Yo Ma и Питера Габриеля до «Ying Quartet» и «London Sinfonietta».

Можно ли рассматривать способность к музыке как универсальную человеческую возможность в том же смысле, как и языковую способность? Язык — неотъемлемая часть жизни в любой семье, и практически все дети вырабатывают «языковую компетенцию» (в терминологии Ноама Хомского) к четырём-пяти годам.

  1. Есть несколько исключений — некоторые дети с аутизмом и с врожденной афазией. Но большинство, даже дети с явными неврологическими проблемами или проблемами в развитии владеют функциональной речью

В случае с музыкой это может не работать, поскольку некоторые семьи совсем не слушают музыку, а музыкальному потенциалу, как и другим талантам, для полноценного развития нужна стимуляция. В отсутствии поддержки или стимуляции музыкальные могут не развиться. Но если в случае с лингвистикой существует четко выраженный критический период для овладения языком в первые годы жизни, то в случае с музыкой это менее очевидно. Не уметь говорить в возрасте шести или семи лет — это катастрофа (такое может произойти только в случае с глухими детьми с полным отсутствием доступа к знакам или речи), но отсутствие музыкальности в том же самом возрасте отнюдь не означает, что у ребенка не может быть музыкального будущего. Мой друг Джерри Маркс вырос в среде, которая была крайне мало приобщена к музыке. Его родители никогда не ходили на концерты и редко слушали музыку по радио; в их доме не было музыкальных инструментов или книг о музыке. Джерри недоумевал, когда его одноклассники говорили о музыке, он не мог понять, почему она вызывает у них такой интерес. «Я был одним из тех, кому медведь на ухо наступил, — вспоминал он, — я не мог спеть ни одной мелодии я не мог определить, поёт ли кто-то фальшиво или правильно, я вообще не мог отличить одну ноту от другой». Джерри был не по годам развитым ребенком, он очень любил астрономию и, казалось, делал все, чтобы связать свою жизнь с наукой — без музыки.
Но когда ему было четырнадцать, он увлекся акустикой, особенно физикой струнных вибраций. Он читал об этом и проводил эксперименты в школьной лаборатории, и он всё сильнее хотел иметь свой собственный струнный инструмент. На пятнадцатилетие родители подарили ему гитару, и вскоре он самостоятельно научился играть на ней. Звуки гитары и это ощущение, когда перебираешь струны, — все это возбуждало его, и он учился стремительно — в семнадцать лет он занял третье на соревнованиях «Самый музыкальный ученик» среди старших классов в школе (его школьный друг Стивен Джей Гоулд, музыкальный с детства, занял второе место).
В университете Джерри выбрал музыку как основной предмет специализации, и зарабатывал на жизнь, давая уроки игры на гитаре и банджо. С тех пор страсть к музыке занимала центральное место в его жизни.
И тем не менее, существуют пределы, заданные природой. Абсолютный слух, например, очень зависит от ранних музыкальных тренировок, но, в то же время, такие тренировки сами по себе не могут гарантировать появление абсолютного слуха. И, как показывает пример Корделии, обладание абсолютным слухом не является гарантией того, что у человека сами собой появятся другие, высшие музыкальные способности. Planum temporale Корделии был без сомнения отлично развит, Но я думаю, что префронтальная кора её мозга могла иметь небольшие дисфункции. С другой стороны, мозг Джорджа, несомненно, обладал прекрасным развитием в тех зонах, которые отвечают за эмоциональную реакцию на музыку, но, возможно, имел нарушения в других зонах.
Примеры Джорджа и Корделии являются вступлением в тему, которая будет исследована во многих клинических случаях, описанных далее: то, что мы называем музыкальностью, включает в себя огромный набор навыков и возможностей, от элементарной способности улавливать тональность и темп, до высочайших аспектов понимания музыки и чувствительности к ней, и все эти навыки, в принципе, независимы друг от друга. Действительно, каждый из нас в некоторых аспектах музыкальности сильнее, а в других — слабее, все мы чем-то похожи на Корделию и Джорджа.
Источник: www.e-puzzle.ru

линия

Мастерская целительного звука©

Счетчик PR-CY.Rank Счетчик PR-CY.Rank ТОП-777: рейтинг сайтов, развивающих Человека

Реклама
Запись опубликована в рубрике Блог, наука с метками , , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Один комментарий на «Оливер Сакс | Музыкофилия: Сказки о музыке и о мозге»

  1. Уведомление: Мелодическое силовое поле | Мастерская целительного звука

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s